https://www.pravmir.ru/starchestvo-na-rusi/
Книга монахини Игнатии “Старчество на Руси” была написана в конце 1980-х гг. как итог многолетних размышлений.
Старчество <…> есть основание для доброго монастырского устроения. Пока не насадится оно, русские обители не поднимутся в нравственном отношении <…> Если бы знали они [иноки], сколько неоцененного добра заключает в себе старческое “окормление” <…> как облегчает
оно борьбу со врагом, как подкрепляет в минуты уныния, малодушия <…> каким верным покровом от вражеских бурь служит оно.
Схиигумен Герман, строитель Зосимовой пустыни 54
Одним из оазисов старческого делания в ту пору, когда великие старцы Оптиной отходят к Богу, становится Зосимова пустынь под Москвой, расположенная в лесах Александровского уезда Владимирской области, неподалеку от Троице-Сергиевой Лавры. Строителем этой пустыни в самом конце XIX века становится духовник Гефсиманского скита иеромонах Герман 55, который кроме забот о достраивающейся возобновляемой пустыни берет на себя великий труд по насаждению в обители уставного богослужения и введению старческого окормления. Монашествующие здесь составляют отныне единую семью, идущую к Богу под руководством своих старцев, при ежедневном откровении помыслов и согрешений своему духовному отцу.
Схиигумен Герман, будучи духовным сыном старца иеросхимонаха Александра 56, по свидетельству одного из его жизнеописателей, был давно известен “многим истинно духовным инокам, и даже иерархам 57 и любим народом”. Будучи в свое время келейником отца Александра, отец Герман усвоил основное учение своего старца — “познать самого себя”. Отец Герман, игумен вновь собранного братства, был фигурой знаменательной, своеобразной и сильной. Многие иерархи были его духовными сыновьями, один из них составил его жизнеописание. Человек внутреннего подвига, делатель молитвы Иисусовой, окормитель и старец душ, взыскующих Бога в монашеском чине, он был, по свидетельству своих жизнеописателей, натурой прямой, цельной и одновременно любящим духовным отцом. “Утаенны были добродетели отца игумена <…> в игуменском служении работал он Господу нелицемерно — ни братии, ни начальству не искал угодить. За то терпел, но дано ему было безгрешное веселие” 58.
Вновь устрояемая обитель с любовью и мудростию созидалась игуменом Германом; основным в обители было уставное богослужение с истовым монашеским пением и составление всего благочиния служб: в облачении священнослужащих, в убранстве храма и икон. Очевидцы пишут о Зосимовой пустыни: “Не внешним убранством зданий и материальным достатком славится Зосимова пустынь <…> Тиха и проста по виду благословенная обитель. Дух этой великой простоты особенно запечатлен в богослужении, составляющем средоточие Зосимовской жизни. Тихо и мирно идет церковная служба. Медленно и плавно чтение и пение. Все проникнуто духом глубокого смирения и покаянного умиления. Все так благочинно, уставно и вместе так просто” 59. Монашествующие пустыни тихи и приветливы: “Не разговорчив, не многоречив пустынный инок, — пишет паломник, — не услышишь ты от него длинных, пустых и праздных речей, но он уже одним видом своим много скажет тебе без слов”.
В обители имелось до 14 различного вида работ, послушаний; вся материальная жизнь обители лежала на плечах братии, а потому игумен Герман считал необходимым, чтоб в обители была здоровая и добротная пища, дабы с этой стороны у труждающихся братий не возникало уныния и скорбей. Длительная внимательная уставная служба также требовала того, чтобы материальная сторона жизни в обители была удовлетворительной и давала свободу в полноценном исполнении церковного послушания. Отсюда — та собранность внутреннего духа, та возможность устремления внутрь, тот внешний вид и поведение зосимовского инока, которое выше описывалось очевидцами.
Зрелые по годам и опытности монахи, так же как и вновь пришедшие любили эту обитель живою любовью, любили в ней и каждое дело, на которое были поставлены зорким руководством отца игумена. Сохранились отдельные письменные свидетельства самих монахов как о послушаниях, имевших место в обители, так и о богослужениях в ней. Одному из них, маститому старцу, впоследствии игумену Митрофану 60, обладавшему даром поэтической передачи своих чувств, принадлежат такие строчки: “Вот и дорожка в обитель, которую ты вспахал и потом своим облил, — пишет он младшему по возрасту иеромонаху (впоследствии архимандриту) Агафону 61. — Вот прекрасные долины и поляны, окутанные цветами, где братии имели покой во время трудов своих. И ты старался облегчить братские труды своим искусством, ездя на лошадке из конца в конец, истребляя злачную траву, да будет она в пользу твоим коням” 62. Отец Митрофан наблюдал за внутренней жизнью этого брата и в храме: “В храме Божием, — пишет он, — вспоминаю тебя: ты становился направо около иконы Умиления — я стоял сзади, радовался твоему восходу к жизни” 63. Какое здесь чистое, бесхитростное и цельное по своей монашеской оценке определение сути монашеского делания! Восход к жизни… “Ты, как младенец, сосал духовное млеко из бьющего духовного источника” 64. А вот строки того же отца Митрофана о службах обители, пронизанные уже скорбью воспоминания о минувшем: “О, родная обитель, где наши блаженные отцы ходили, и кладбище, где покой отцев и братий, и Собор, и храм Всех Святых <…> Вот и окошечки наших блаженных отцов <…> и колокол, который оглашал весь поднебесный свод <…> И служба церковная, которой уже не будет больше: вот вышел блаженный отец игумен на литию, тихо, смиренно <…> величественно и благообразно <…> вот отверзаются Царские Врата и из Божественного святилища торжественно выплывают два белых лебедя со своими птенцами” 65.
Подобная целостная и вместе с тем продуманная во всех деталях внешняя и внутренняя жизнь обители не могла не дать ощутимых результатов: в обитель тянулись люди всех возрастов и положений как из окружающих селений, так и, главным образом, из многолюдной Москвы. И несмотря на этот приток богомольцев, многие из которых в подлинном смысле слова были благодетелями Зосимовой пустыни, внутренняя жизнь иноков этой пустыни, их незримое, “умное” делание все время оставалось на высоте, поддерживаемое подлинно мудрым нелицеприятным руководством старцев.
В начале века в Зосимовой пустыни, кроме самого игумена Германа, старческое руководство монахов осуществлял и старец Алексий, впоследствии иеросхимонах 66. Этот старец был одним из “древних”, ему была предоставлена возможность участвовать в предвыборном собрании по избранию патриарха Тихона на престол Русской Церкви и даже вынуть его жребий. Он же играл большую роль в те смутные годы, когда был издан преосвященным Местоблюстителем митрополитом Сергием указ о поминовении властей при богослужении. Иеросхимонах Алексий строго держался за сохранение единства Церкви, почему всем его вопрошавшим твердо указывал сохранять послушание преосвященному Местоблюстителю. В Зосимову пустынь для исповеди у старца Алексия и молитвы приезжала Великая княгиня Елизавета Федоровна. Братия сохранила память о ее посещениях, долго и внимательно хранила ковер, на котором в храме молилась Великая княгиня, ныне святая мученица, прославленная Русской Церковью.
Хотелось бы воссоздать образ зосимовского старца в его основных чертах, с сохранением главного, принципиального направления этого великого всечеловеческого делания по воссозданию душ человеческих в новую тварь о Христе Иисусе, Господе нашем. Здесь, естественно, сохранялись индивидуальные качества каждого из этих великих нелицеприятных делателей на ниве Господней, но они же содержали и общий дух, усвоенное направление в понимании основ веры, основ спасения, основ духовного подхода к каждой ищущей этого спасения человеческой душе.
Зосимовский старец был прежде всего целен в воспринятом им мудровании о спасении. Это была непоколебимая, целостная, горячая и живая вера во Христа-Спасителя, Христа-Искупителя, Восстановителя всех душ, ищущих истинного окормления и руководства. Зосимовского старца отличала большая простота, непосредственность, иногда будто бы некоторая детскость в восприятии внешних условий и обстоятельств жизни духовного чада. Вместе с тем, вникая в эти условия жизни, выясняя детально, как сложился быт, условия работы или учения, старец, берущий человеческую душу на свои плечи, был тверд и решителен в своих указаниях.
“Зачем нужны этому монаху такие подробности обо мне, — думал иногда вновь приходящий к зосимовокому иноку. — Никто ведь никогда на исповеди раньше не интересовался условиями моей жизни. Это даже как-то странно…”. Но именно это внимательное ознакомление с тобой и делало то, что в следующий раз, пришедши на исповедь, ты уже чувствовал себя не чужим, в твое положение кто-то вникал, о тебе кто-то заботился, даже болел, ты вдруг чувствовал, что обрел нечто родное, дорогое тебе, тебя изумляла проявленная забота, ты удивлялся, откуда могла идти такая нежная материнская о тебе попечительность. А старец уж приметил тебя: в словах твоей исповеди, а часто и между слов, угадывал растерянность в восприятии мира и вместе — желание обрести путь, и уже открывал тебе неизъяснимую любовь Отца Небесного. Ты был пленен открывающейся тебе перспективой внутренней жизни, удивлен, растерян, но и обрадован, и все это вместе — верно и властно — уже сотворяло тебя духовным чадом старца, во всем доверившимся ему.
А решение старца в ответ на твое доверие было, как указывалось выше, полным и всеобъемлющим: тебе уже указывался путь, уже предначертывалась дорога твоей жизни. Далее зосимовский старец приучал пришедшего к нему к чистому и полному откровению. Из души необходимо было выделить и объявить на свет покаяния то, что казалось небольшим, но было, может быть, наиболее неприглядным, постыдным. Старец проявлял при этом необычное терпение, сострадание и поистине материнскую любовь. Казалось, часами он мог заниматься душой и терпеть, пока она оказывалась способной покаяться чисто и назвать все свои неправды их подлинными именами. Такое откровение совершало чудо: из труда чистого откровения, с одной стороны, и приятия открытых неправд, с другой, образовывалось подлинное родство о Господе, подлинная живая внутренняя жизнь, со всеми ее деталями; теперь уже каждое слово старца было свято.
Когда проходил период начального привыкания души к старцу, когда создавались верные отношения духовного родства, для ученика мог наступать и период больших испытаний; духовный отец, заботясь о внутреннем возрастании, мог проявлять требовательность, строгость, обходить молчанием казалось бы неизбывные беды его чада. Проходила для последнего пора, когда он видел проявление одной любви к себе и милости, напротив, его встречали одни скорби. Бывало, рассказываешь о своих бедах горьких, а старец молвит спокойно: “Что-то я оглох на это ухо”, — и молчание, никакого ответа на твои вопросы. Это — или ты гордый подходил к старцу, не обретши внутри спасительного смирения, или время пришло тебе обучаться терпению, пожданию обстояний для вящей пользы твоей, для твоего будущего, грядущего, которое старец угадывал впереди, в твоей жизни.
“Вот видишь, — иногда говорил старец, — этому дам просфорочку, поддержу его: он новоначальный, требует помощи, заботы, а другому, уже привыкшему, не дам: он сможет потерпеть”. В целом же оружиями правды, десными и шуими, вел старец душу к Богу путем непрелестным, твердым, путем, одному этому лицу присущим. Пути эти были очень различны для различных людей: одни оставались на своей работе и продолжали трудиться; другим давалось твердое указание заканчивать образование; одни, по свойству их душ, горящих огнем любви к Богу, уходили полностью на служение Церкви; были и такие, которым спасителен был только путь супружеской жизни. И каждый, нашедший свой путь, радовался около своего старца, верил ему и очень горячо и свято его любил. Доверие же окрыляло руководителя и создавало вокруг него радостную, спокойную обстановку, состояние обоюдной чистой любви, взаимного уважения, даже счастья. Жизнь духовная обретала всю свою полноту.
Все это можно было созерцать в те годы, когда Зосимова пустынь была закрыта, и некоторые из ее насельников должны были переселиться в столицу. Здесь, по неисповедимому Промыслу Божию, возник тот источник, тот кладезь подлинной духовной жизни, которому мог прикоснуться любой житель многомиллионного города, имеющий любой возраст, любую профессию, любое семейное положение. Старцы зосимовские, приняв завет их великого аввы, старца Алексия, творили дело спасения душ человеческих, не вникая в человеческие суждения о том, правильно ли ведет себя руководящая церковная власть, одно было на потребу — привить обращающимся к ним людям смиренное и одновременно крепкое мудрование о жизни, об отношении к людям, о поведении в обществе и семье.
Зосимовские старцы тем духовным чадам, которые избирали одинокую жизнь, вменяли работу в государственных учреждениях как послушание в монастыре. И послушник должен был относиться к своему послушанию со всей совестью, со всей ответственностью, со всей любовью. Таким образом, в условиях нового государственного строя могла осуществиться та великая идея, которая была сформулирована как монастырь в миру. Идея монастыря в миру — идея богочеловеческая: монашество не могло прекратиться, когда упразднены были монастырские стены. Монастырь в миру — монастырь без стен и одежды — мог быть осуществлен теми, кто искал служения единому Богу в своей жизни. Теперь эти незримые для мира иноки должны были, по мысли старцев, нести свое послушание в миру со всей ответственностью и серьезностью, как перед очами Божиими.
Эти незримые для мира иноки, конечно, становились, так же как и их духовные отцы, исповедниками Христовыми и терпели много различных скорбей и притеснений. Мучениками становились они, так как жизнью своей исповедали Бога, а исповедничество — основной подвиг мученика. Многие из духовных детей старцев впоследствии стали и подлинными мучениками, будучи удалены из столицы в ссылки и лагеря.
Руководство старцев бывшей Зосимовой пустыни заключалось также и в том, что их чада получали доступ к чтению духовной литературы в должной, необходимой для правильного возрастания последовательности. Прежде всего это была святоотеческая литература, писания святых Отцов о постепенном вхождении в духовную жизнь. Одной из первых и основных книг была книга Аввы Дорофея, изображающая ход внутренней жизни инока. Из нее черпали ученики старцев новое понятие о жизни, о необходимости покаяния, смирения, терпения и спасительного послушания старцам и условиям жизни и труда. Там же давались указания вновь возрастающему духовному человеку о мире, жизни, людях, об отношении к близким, вещам, о хранении совести в отношении их. Далее следовала книга о восхождении к доброделанию, “Лествица” святого Иоанна Лествичника, а также прекрасная книга о различных сторонах и вопросах духовной жизни святых Варсонофия и Иоанна, где можно было получить ответ, духовное разъяснение на любой вопрос, который вставал на пути духовной жизни.
Затем следовали книги отечественных подвижников — святителя Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника и других русских старцев (схиархимандрита Гавриила, затворника Георгия Задонского), а также жития преподобных Сергия Радонежского, Серафима Саровского и др. Большой любовью пользовалась книга старцев Зосимы Верховского и Василиска, а также, естественно, жизнеописания и письма оптинских старцев. К Добротолюбию с его большой сложностью и глубиной, так же как и к творениям преподобного Исаака Сирина, духовные дети зосимовских старцев получали доступ не сразу, а уже по прочтении основных книг и руководств к духовной жизни. Эти книги содержат в себе значительную высоту, не всегда понятные указания на особые состояния внутренней жизни, обладают не всегда доступной высотой и тонкостью духовных переживаний.
Таков был Промысл Божий, что духовное учение о спасении, возделанное и взращенное в одной из великих пустынь, достигло наших больших городов и влилось в церковную жизнь, “осолило”, оживило, возрадовало и возродило эту жизнь свидетельством подлинного духовного подвига, показало его возможность и необходимость даже в горькие дни переживаемого нами века.
то желает Царства небесного, тот богатства Божьего желает, а не Самого еще любит Бога.
Хотящий без откровения своих помыслов жити много борим бывает, и рождаются в нем
разновидные суетные помыслы и страсти: якоже лоза непосекаемая многие прозябает отрасли, сице и послушник, аще не открывает старцу своему
на посечение всех помышлений и деяний.
Из поучений старца схимонаха Зосимы Верховского
Наше посильное вникание в делание старческое в прославленных иноческих обителях и даже сама оценка роли великого преобразователя монашества старца схиархимандрита Паисия были бы неполны, если бы мы не остановились на отдельных образах подвига старческого в отдельных монастырях (и лесах) нашей родины. Помимо великого подвига старца Паисия Величковского с его великой лаврой, старцев Оптиной и Зосимовой пустыни, в лесах России и Сибири зрели души великих рабов Божиих, которые, обретая в своем уединении и подвиге Бога, сами становились руководителями душ человеческих ко спасению. Имена эти несомненно велики по своему числу, их всех невозможно коснуться в пределах ограниченного очерка, но мимо отдельных старцев пустынных пройти нельзя.
В XVIII веке, в годы, тяжелые для развития созерцательной христианской жизни, в уединенных брянских лесах, а затем и на уединенном Коневце возрастала душа пустынника Василиска, впоследствии духовного отца и сподвижника старца схимонаха Зосимы Верховского. Повесть о русском старчестве не может считаться законченной без упоминания этой двоицы подвижников, просиявших сначала в России, а затем в сибирских лесах. В те годы, когда старец схиархимандрит Паисий Величковский уже собрал великое воинство монахов в Молдавии после того, как приобщился монастырям на Афоне, эти двое подвижников трижды пытались попасть на Афон, но не могли вследствие того, что границы были закрыты из-за войны с Турцией. Тогда эти два пустыннолюбивые монаха направились в дебри лесов сибирских, так как имели на то указание еще в монастыре на Коневце.
Многие обстоятельства их жизни в сибирских странствиях стали доступны нам по труду духовной дочери (и племянницы) отца Зосимы. Так, становится очевидным, что оба подвижника понимали развитие духовной жизни согласно именно старческим заветам: с подробным, детальным исповеданием помыслов, что лежит, как известно, в основе делания старческого. К тому же их утонченная внутренняя жизнь питалась подвигом пустынножительства, постоянного смирения и послушания.
В рассказе об их жизни в Сибири очень важна следующая деталь. В поисках жилья человеческого старцы, когда иссякла в их пустыни всякая возможность пропитания, уже полуживые, оставили последний свой скарб под деревом, взявши с собой только маленькое Евангелие и книгу Исаака Сирина. Последнее свидетельствует, как дорога была внутренняя жизнь для этих почти умирающих рабов Божиих: с книгой Исаака Сирина они не могли расстаться.
Запечатлены любовью и полным духовным мудрованием те страницы книги, где рассказывается о том, как жили и спасались эти два подвижника. Спасшись от смертельной опасности, тяжело переболев, они опять ушли в пустыню и там, живя в пяти верстах друг от друга, проводили свой подвиг. Посещая друг друга в определенные сроки, чтобы поддержать дух свой, они опять расходились по своим одиноким кельям. Здесь замечательно свидетельство глубокой духовной любви отца Зосимы к своему старцу. Живя раздельно, они время от времени встречались, беседовали, молились, вместе вкушали пищу. Расставаясь, отец Зосима провожал своего старца. “Тогда, — пишет он, — далеко провожаю его, расставшись же с ним и идя обратно, не могу просто идти, но всегда от любви и веры моей к нему стараюсь моими недостойными ногами ступать на следы его, веруя, что и это будет мне на вспоможение” 67.
Подлинная духовная жертвенная любовь соединяла их и в последующие годы до тех печальных периодов, когда старцу Зосиме пришлось переносить много нравственных страданий ради созданного им женского Туринского монастыря. Все повествование объято духом постижения развивающихся в жизни старцев событий, все проникнуто подлинным духовным мудрованием, так как написано ученицей старца, в которую вложены были все основы подлинной духовной жизни. Не раз и подробно описывает монахиня Вера, какие искушения возникали в душе учениц старца, как подробно и в чем именно требовали они откровения и как верно и подлинно было то чувство, которое обретали сестры после должного и полного откровения своих помыслов.
Очень важно, что сохранилось свидетельство о том, как сам старец Зосима переносил глубокие искушения в пустыни и как в этих искушениях помогали ему писания не преподобных отцов-аскетов, а вселенских великих святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого. Духовную помощь последнего особенно ощущал на себе старец Зосима и всю жизнь был ему за это признателен.
После того, как старец Зосима перевел своих преданных сестер из Сибири под Москву и здесь положил начало женской обители, старческое окормление опять стало стержнем новой общины. Замечательные свидетельства искреннего покаяния и откровения помыслов сохранила для нашего времени повесть об этом отрезке жизни духовного стада отца Зосимы. Искреннее расположение и любовь, труды и заботы наполняют жизнь сестер в созидаемом монастыре. Сколько трогательных жизненных сцен и событий запечатлела эта книга монахини Веры, и как убедителен дух любви, мудрости в руководстве старца; сколько трогательных событий в жизни каждой сестры и как все это вместе формировало и устрояло жизнь вновь созидаемого общежития! Какие детали, понятные только живущим под старческим руководством, приводит автор книги, описывая возрастание и укрепление духовных связей в общежитии сестер! Как подробно описаны отдельные искушения, откровение их и избытие за молитвы и руководство старца Зосимы!
Много трогательных рассказов вынесено во вторую часть, за рамки основного повествования. Так, возбуждая дух сестер к ночной молитве в лесу, старец “с утешением <…> поделал им (сестрам — М. И.) на елках кресты на некотором расстоянии один от другого. Юная, но пылкая Маргарита (вторая племянница старца — М. И.) загорелась желанием не отставать от сестер оных и также начала просить на сие благословение у отца своего. Хорошо, сказал он, я тебе сделаю крест вот на этой елочке, указывая на самую ближайшую к его келье, ибо он знал ее немощь, что она как дитя всего боялась <…> Вот тебе елочка и крест на ней, недалеко от моей кельи, сюда приходи и молись”, — сказал отец Зосима. И когда Маргарита приходила ночью молиться, “старец тихонько <…> выходил на крыльцо своей кельи <…> И если который раз замечал, что она начинает робеть, тревожиться, осматриваться по сторонам, тогда он подавал ей голос, говоря «молись, молись, не бойся, я стою на крыльце». Такая любовь отеческая и попечение его, как Ангела хранителя, еще больше одушевляли ее, как и остальных сестер, к молитве” 68. Есть рассказ и о том, как из-за огорчения одной сестры старец вернулся из предпринятой им поездки в Москву только с тем, чтобы успокоить опечаленную душу.
И эти трогательные примеры истинно духовной любви, возможной лишь при подлинном старческом руководстве существуют наряду с высказываниями старца Зосимы, полными духовной свободы и зрелости духовного его мудрования.
“Жизнь иноческая есть духовная, — пишет старец в своих поучениях, — посему и подобает токмо о духовном богатстве пещися: духовное же богатство внутрь нас имеется по Господню словеси <…> Итак, иноческое богатство есть: упование не на временное нечто, но на Бога живаго, радование внутреннее о Бозе и вера непоколебимая <…> и любовь чистая ко всем” 69. “Не опирайтесь на вещество, — поучает старец Зосима, — но имейте здравое духовное рассуждение: мы призваны в свободу духовную” 70.
В беседах с сестрами светлые и широкие взгляды старца Зосимы на духовную жизнь выражались еще ярче. “Какая слава, какая радость, какой свет, какая честь, какое утешение и ликование на небеси в ангельском соборе! — восклицает старец, проводя беседу в день Архистратига Божия Михаила. — Жизнь же иноческая — есть жизнь ангельская”. И потом: “Не счастливейшие ли мы посему на свете? Посмотрите на весь мир, сколько есть таких, кои и понятия о сем не имеют <…> о чем узнали мы” 71.
Подобными определениями иноческого пути полны писания блаженного старца Зосимы. Сердце принимает их; определения эти до наших дней являются живым и действенным питанием душ, нашедших в старческом руководстве путь и правду своего земного существования.
Пишущей эти строки довелось встретиться с сестрами, которые происходили из пустыни, созданной отцом Зосимой. Они пришли искать духовного руководства и помощи к старцу Зосимовой (мужской) пустыни отцу Агафону, в схиме схиархимандриту Игнатию. Пустыни женской уже не существовало, сестры жили в деревне под Москвой. Им хотелось передать то, что осталось от их прошлого. До них, вероятно, дошло известие, что отец Агафон был большим почитателем их старца Зосимы. Сестры отличались душевностью, простотой и непосредственностью отношений, в них была большая внутренняя свобода, связанная воедино с искренностью и доброжелательностью.
Отцу Агафону они с любовью передали портрет отца Зосимы, писанный масляными красками, очень хороший, достойный по качеству исполнения. Позднее они с доверчивостью передали некоторые личные вещи старца: деревянные ложки, четки, “стволинку”, через которую отец Зосима пил воду во время болезни, а также некоторые письма духовных дочерей отца Зосимы, его племянниц Веры и Маргариты. На этих письмах, писанных старинным почерком, были видны пятна — следы слез, которые проливали сестры в их тяжких душевных искушениях при разлуке с духовным отцом.
Так духовная семья старца Агафона породнилась с семьей старца Зосимы Верховского. И был здесь один дух, одно мироощущение и мировосприятие. Значит, в разные периоды жизни духовных семей, выросших под старческим руководством, единым оказывается основное направление, основное восприятие жизни и путей спасения. Потому что здесь одна подлинная основа, идущая от древних времен, полагающая свое основание в водительстве Христовом.
Последним образом, которого мы не можем не коснуться в данном разделе, где мы говорим не о больших обителях старческого делания, а лишь об отдельных светочах этого великого подвига, является образ одинокого подвижника начала того же XIX века, проходящего свой уединенный путь спасения задонского затворника Георгия.
Отмеченный с самого момента своего рождения скорбными, даже трагическими обстоятельствами, дворянин по происхождению, военный в чине поручика, в 29 лет он приходит в Задонский Богородицкий монастырь и через год, по особому смотрению Божию, затворяется в тесной и сырой келлии. 17 лет он пребывает в неисходном затворе в монастыре и отходит ко Господу 47 лет от роду. При жизни он был прибежищем и утешителем многих душ, ищущих спасения, и после его кончины осталось обширное собрание его писем. Часто в форме стихотворений или в форме особой, одному ему присущей прозаической речи живописал он преданным ему душам путь к Богу.
Письма блаженного затворника Георгия очень высоко ценились подвижниками монашества, ищущими чистых основ духовной жизни. На них очень часто указывал блаженный Иван Иванович Троицкий, высоко ставил их на протяжении всей своей жизни святитель Игнатий Брянчанинов. Выборка из писаний задонского подвижника была и остается в наше время полезной и благодатной задачей. Большой труд посвятил собранию писем блаженного затворника Георгия оптинский монах Порфирий (Григоров), разделив их на три отдельные части, что составило солидный том до 700 страниц. Краткое извлечение из писем затворника Георгия сделано уже в ХХ веке Л. Денисовым. Необходимо указать, что Оптинские старцы первыми потрудились над изданием писем блаженного затворника Георгия.
Дошла до наших дней свеча молитв и мыслей неповторимого по своей жизни и подвигу затворника Божия, странного для мира, иногда даже и для братии монастыря, блаженного Георгия. И светит эта свеча особым светом подлинных, найденных в Боге сокровенных духовных утешений. Вот некоторые из них, легшие на душу, коснувшиеся внутреннего ее дыхания.
“Ах! — пишет затворник своему большому духовному другу, — почто Вы скучаете? <…> Следует предпочесть худшему лучшее, и возрадуется душа наша о Господе”. “Лишь только предадим себя Промыслу Отца Небеснаго, — продолжает блаженный Георгий дальше, — тотчас пременяемся на лучшее и уже не ищем ничего, кроме Его святого благоволения о нас” 72. “Хочу несколько сказать о сущности любви, — это самотончайший огнь, объятнейший и легчайший всякого ума; действия огня сего быстры и пречудны; они священны и изливаются на душу от Святаго Вездесущаго Духа”. “Люблю там, — пишет блаженный Георгий дальше, — где сердце, отделяясь от земных, переходит к небесным; и в смирении посещенный человек милостию Божиею бывает выше себя, уничтоживши себя”.
Верности и тонкости передачи внутреннего состояния в письмах затворника Георгия мог бы поучиться любой писатель нашего века. “Читал я Ваше сердце, исполненное молитвы и любви ко Господу, — пишет он к Т. А. В., — утешил меня Господь Вами: слово сердца Вашего одномысленно сердцу моему”. “Ах! — восклицает он в следующих письмах, — кто может совершенно обозреть всю землю, что на ней и что в ней, и самое море, и во глубине моря; и на волнах его носимые корабли? <…> Непостижимо! Непомыслимо! Теперь смиримся… В терпении нашем Господь обучает стяжанию душевного богатства”.
Образ природы потребен подвижнику Господню и тогда, когда он поучает бороться с духом уныния. “Мысли, как облака, парят, летят и изменяются, — пишет он к А. Н. И. — Когда внезапно помрачается день и солнце покрывается тучами, тогда кажется, поднебесная страна одевается в траур печали. Лишение дневного света поражает скукою и томительным унынием. Так бывает и с человеческим сердцем, ежели оно не ходит в след Иисуса Христа”.
Так неповторим дух писаний этого подвижника, так дорог и хрупок его образ.
Не должно повторяться, заключая последнюю главу, так как некоторые общие соображения уже приводились выше. Вместе с тем становится очевидным, что там, где в подвиге монашеском положен был подлинный поиск Живого Бога, этот поиск завершался обретением тех сокровищ, которые характеризуют русское старчество. И отдельно живущий подвижник, взыскующий Бога в пустыне ли леса, в тесном ли затворе келлии, неуклонно приходил к обретению этих внутренних сокровищ и затем неуклонно начинал светить миру, собирая вокруг себя большие или меньшие обители душ, устремляющихся к Богу. А если и не собирал этих обителей, подобно дивному по жизненному подвигу своему затворнику Георгию, светил во весь мир необычными писаниями своими, призывая, возводя к подвигу духовной жизни любую душу, возжелавшую Бога. Подмечаются в этих писаниях самые тонкие движения души человеческой, святая природа Божия приглашается участвовать в самом этом духовном восстании человека, подвиг старческого руководства направлен на анализирование всех действий человеческих, всех тончайших движений души.
Так, писания сохраняют живой облик подвижников в соглядании и поиске ими земли обетованной. Наследие это должно быть изучено и само по себе и как сохраняющее опыт человеческого сердца, взыскавшего Бога, и, главным образом, в отношении тех живых и спасительных указаний, как в жизни земной обретать путь, ведущий к вечности.
Одним из последних русских старцев, оставивших нам свое письменное достояние, является схиархимандрит Гавриил, скончавшийся в первой четверти XX века, в 1915 году 73. Как книга его “Поучений и слов”, так особенно его сохранившиеся письма отражают основное направление его жизни — стяжание любви Божией. В строках его жизнеописания читаем: “«Кто как, а я взял себе, что полегче», — скромно говаривал батюшка. — «Кому пост, кому молитва, кому затвор по душе; а я облюбовал себе вот это, то есть любовь», — бывало скажет батюшка”.
О любви-то более всего и любил писать старец Гавриил как о самом основном и главном в духовном делании. В этом отношении замечательно его письмо к одному из его многочисленных духовных детей, впоследствии профессору Духовной Академии, где старец пишет о Боголюбии. В этом письме он последовательно развивает свой взгляд на любовь 74. “Во мне пребывало желание, высшее и лучшее желание, нежели все греховные порывы”. “Оно окрыляло мой дух, — продолжает старец, — я чувствовал, что только оно меня удовлетворяет, и более ничего на свете — эта вечная творческая сила, сила неумирающая, дарованная Творцом — любовь к Богу”.
Так высоко было это богословие любви в устах старца, единого от древних, никогда не вкушавшего богословских наук. Это живое познание Бога в опыте монашеской многострадальной жизни и было краеугольным камнем его спасения. Старец искал в своей монастырской жизни этой любви, но не находил. “А мысль не оставляла меня, — пишет он, — и сердце горело еще большим желанием любить Бога, но на деле я этого не достигал. Я чувствовал, что сила жизни и любви к Богу — сила творческая, благодатная”. В своей непосредственности старец молился о стяжании любви к Богу и говорил (как ниже пишет в том же письме): “Удостой меня ненадолго, всели в меня эту любовь и поживи во мне — я пойму, узнаю Тебя, тогда удались от меня — я буду уже по ведению стремиться к Тебе”. Во время тяжелой болезни схиархимандрит Гавриил, тогда еще молодой годами, обрел искомое. “Здесь-то мне убогому, — продолжает он, — и открылась в необъятной полноте любовь Божия к миру в искуплении человеческого рода. Эта любовь заговорила как бы во мне, внутрь всего моего существа с такой силой к Богу, что я не чувствовал и своих страданий. Я не мог оторваться ни мыслями, ни чувствами сердца от любви к Господу”. “Вот что такое боголюбие, и вот что оно делает с душой человека!”, — заканчивает это знаменательное письмо старец Гавриил. “Оно есть богатство неокрадаемое и есть всемогущая сила, как сила творческая, сила вечного живота <…> Нужно любить Бога и жить Им, вдыхать и выдыхать духом любви Божией”.
Таков завет, данный нам старцем, скончавшимся в последние дни перед наступлением колоссальных социальных сдвигов в русском государстве, и был этот завет прозрением судеб русской земли и многих ее страдальцев.
Схиархимандрит Гавриил писал слова о покаянии, о смирении, писал в возбуждение подвизающихся, наставлял о делании молитвы Иисусовой, но самые сильные, убедительные его мысли всегда сопряжены с его излюбленным, жизнью изработанным помыслом о любви Божией.
“Над всем преимуществует любовь к Богу и молитва”, — пишет старец в письме к своей духовной дочери, поучая ее тайнам жизни духовной. “Любовь и молитва как огонь раскаляет железо и оно бывает равно огню”, — продолжает старец дальше. “Введите в себя великую мысль о Боге, — в заключении письма пишет старец, совсем необычно, нетрафаретно подходя к вопросу о молитве Иисусовой. — Кончится тем, что вы сделаете эту молитву-мысль полным хозяином, ум — царем и душу — полной царицей в Боге, и силою Его Божества молитва постепенно вытеснит все непотребные другие мысли, она расширится на их счет и углубится в корне, приобретет необычайную силу, станет выше всего”.
В слове о молитве Иисусовой схиархимандрит Гавриил не может пройти мимо мысли о любви Божией, вкладывая в научение молиться свои опытом обретенные чувства: “Воспоминание имени Божия делает то, что душа, забыв все земное, стремится любовью к Нему Одному — Царю Небесному, погруженная в безмолвие и бесконечное славословие Господу Богу, она восходит от совершенства к совершенству, воскресает, оживляется, живет для Бога и наслаждается причастием жизни Его”. Так высоко и одновременно будто и просто мог изобразить законы внутренней жизни многострадальный старец, оставляя завет свой христианам наступившего XX века!
Особо высоким гимном любви к Богу, всесторонним и духовным восхвалением ее являются строки из письма старца схиархимандрита Гавриила к сестрам Марфо-Мариинской обители. “Любовь великая вещь есть, — пишет старец, начиная основную идею своего послания сестрам, — благо выше всех благ. Она одна облегчает все тягостное для нас и дает силу терпеливо перенести все превратности жизни <…> Ничего нет отраднее любви и нет ничего сильнее ее, возвышеннее и приятнее, ничего нет обширнее и лучше ее”. “Кто имеет беспристрастную святую любовь о Христе, — расширяет дальше святое свое сердце старец, — тот стремится, летит, всегда радуется, свободен, ничто не связывает его”. “Любовь осторожна, смиренна и прямодушна, — делится схиархимандрит Гавриил обретенным им в сердце сокровищем любви, — она не изнеженна, не легкомысленна, не гонится за суетой, трезвенна, целомудренна, непоколебима, стойка, спокойна, бдительна над чувствами своими”. И вместе с тем: “Любовь стремительна, искренна, благоговейна, приятна, сильна, терпелива, верна, благоразумна, великодушна, мужественна, никогда не ищет самой себя”. И кроме всего, по свидетельству старца Гавриила, “Любовь послушна и почтительна <…> себя не вменяет ни во что, предана Богу и всегда Ему благодарна. Не перестает уповать на Него и надеется даже тогда, когда, по-видимому, бывает Им оставлена, потому что и любовь подвержена испытаниям”. Эту высокую песнь хваления старец послал всем сестрам обители, соединяя их воедино.
Описывая поездку в Киев к его святыням, старец Гавриил опять не может умолчать о любви, которую он там встретил, и говорит: “Эта желанная частичка любви проходит и моим сердцем. «Вкусите и видите яко благ Господь»”. Исходя из этого приятия любви как основного закона внутренней жизни монаха, да и каждого христианина, старец Гавриил развивал идею о приятии всех условий жизни, могущих вести к Богу при любых обстоятельствах. Основное, согласно глубокому убеждению старца, это “почувствовать, насколько благ Бог всяческих”. Без этого “познания путей Божиих в нашей жизни и без этого чувства в себе о Боге” старец не мыслил должного перенесения жизненных скорбей и состояний.
“Помните — ближе Бога никого нет”, — учит батюшка в одном письме. “А скорби — это своеобразная прививка к лозе-Христу”, — убеждает он в другом. И поэтому, призывая в третьем свою духовную дочь к смирению, он заключает его словами: “И вы будете покойны и жизнерадостны и веселы уже о Дусе Святе”. Именно эта-то духовная радость (жизнерадостность), духовное веселие и есть последняя заповедь, последний завет нам от благостного опыта жизни одного из последних наших старцев.
Заповедуя, что “для всякой души христианской хлеб насущный есть молитва”, что “выше всего благодать Божия, Она — советник наш, собеседник наш”, старец схиархимандрит Гавриил как бы приобщил мир верующих во Христа православных христиан благодати, любви и молитве. Не случайно поэтому в последние годы его жизни он принимал до 150-ти человек в день, внушая каждому частицу своего светлого упования, своей живой веры и любви к Богу. И не случайно поэтому жизнь церковных людей расширяется и богатеет под этим мудрым и любовным руководством, вбирает в себя, оберегает и хранит все лучшее, что находит кругом себя, в жизни всех людей, всего общества.
В чем-то неизобразимом словом любовь старца схиархимандрита Гавриила была и прозрением, так ему присущим в его личной жизни, что-то прозирала в грядущих событиях, к чему-то готовила, от чего-то грозного оберегала, ставя выше всего и прежде всего — заповедь о любви к Богу, о Любви Божией.
* * *
Мы имеем свидетельства русского старческого слова в письмах, дошедших до нас из лагерей, где пребывали заключенные праведники и где многие из них кончали свое житие. Эти слова по-прежнему живы и действенны, как приведенные выше слова русских старцев, но кроме этого, они писаны перед лицом близкой смерти и любых неожиданностей: пересылки в другой лагерь, репрессий, чрезмерно усердного начальствования лагерных властей.
В этих строках не только живая правда и живая жизнь, открывшиеся в писаниях русских подвижников старчества иногда и ранее в крайне скорбных обстоятельствах жизни, как это было у святителя Игнатия Брянчанинова, старца схиархимандрита Гавриила и других; это не только слово, это исповедь всего существа человеческого, его сокровеннейшей веры, открывающей глубочайшее прославление путей Господних, и одновременно поучающей тех, кому писано это слово, как продолжать жить в создавшихся крайних условиях.
Прибывши на место ссылки в Саровский лагерь, старец Зосимовой пустыни схиархимандрит Игнатий исповедует и одновременно утешает, поддерживает своих осиротевших духовных чад: “Наконец, после долгого странствования, я на месте, которое указал нам Господь — я в Сарове, в стенах бывшей обители! — пишет батюшка в своем первом письме, и продолжает: — Слава Богу за все случившееся — это одно можем сказать!”. Старец не отделяет своей судьбы от судьбы своих чад, почему и подчеркивает слово “нам”, а благодаря Бога за все случившееся, опять говорит от своего лица и лица своих духовных детей: “можем”, “это одно можем сказать”. И далее батюшка изрекает то слово, которое стало нарицательным в жизни его осиротевшей духовной семьи: “С Ним везде хорошо — и на Фаворе и на Голгофе!” 75. Рассказывая далее о всех перипетиях своей тюремной жизни, отец cхиархимандрит опять заключает свое повествование словами: “И паки — слава Богу!” 76. Это было живым назиданием для оставшихся на свободе духовных детей старца, как им жить, как благодарить Бога за все, как продолжать свое существование в этой живой благодарности, заповеданной батюшкой.
В последующих письмах, говоря о насущных потребностях своей жизни, батюшка никогда не забывал написать духовное слово подкрепления: “Хотя теперь я и лишен того, к чему стремился <…> всю жизнь, — пишет он, — «еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего» <…> чего не лишены вы <…> но Он близ… и Сего никто и ничто не отнимет, кроме допущеннаго по воле нашей — нерадения”. Подобное свидетельство, что Господь близ, снабдевало души духовых детей батюшки твердой верой и упованием посреди их ставшей скорбной и отовсюду утесненной жизни. А батюшка, между прочим, продолжал со всей высотой вдохновения: “Велий еси, Господи, и чудна дела Твоя и ни едино слово довольно будет к пению чудес Твоих!” 77. Воистину для тяжко болящего старца чудом была проповедь чудных дел Божиих, чудес Его!
“Чадца, — пишет батюшка в другом письме, — стремитесь к горнему, касаясь дольняго поколику того требует телесная нужда” 78. Эти слова батюшки, как и его изречение о Фаворе и Голгофе, стали для его сирот основным руководством их жизни, теперь сиротливой, не согретой духовной заботой отца, как было раньше.
В других своих письмах схиархимандрит Игнатий твердо излагает свою мысль о духовном руководстве, называя своих чад виноградом Божиим. “Призри с небесе, Боже, и виждь, — пишет он, — и посети виноград Твой и утверди и управи и, его же насади десница Твоя. В сем 1-м и 2-м, — разъясняет батюшка дальше, — все мое успокоение. Прошу и вас так мудрствовать” 79. Изменяя в приведенном месте возглас архиерея на Литургии, благословляющего молящихся (не сей, как в тексте Литургии, а Твой), батюшка утверждает те основы старческого руководства, которые были им усвоены в Зосимовой пустыни и разъясняет, как должно служить этому делу. Виноград — его духовные чада — виноград Божий, а не его, не личное его, а Божие достояние и ради Бога растит старец этот виноград. Это положение, сформулированное батюшкой с предельной ясностью в условиях его страдальческой лагерной жизни, могло бы послужить, думается нам, выразителем тех лучших заветов, которые выработались в руководстве русских старцев. Духовные дети старца — не личная слава, не личное его достояние. Только ради Бога и во имя Его растит каждый старец данный ему виноград Божий…
В подтверждение изложенной мысли в одном из последующих писем батюшка пишет: “Не сетуйте на меня, что не называю (всех) поименно: в уме всех помню и в сердце ношу пред Сердцеведцем. Все мое желание: быть вам между собою в смирении и всем сердцем с Богом, да плод принесете и в 100, и в 60, и в 30” 80. Все эти мысли, высказанные батюшкой, имеют тем большую силу, что письма писались им в условиях многолюдного лагерного лазарета, где, по собственному его выражению, “сыплются удары и совне и изнутри, а ты, как распятый на кресте, ни внутренно, ни наружно не можешь проявить своего состояния!” 81.
Жизнь духовной семьи, состояние каждого из ее членов было и в этих условиях главной заботой старца. Когда у него смогла побывать старшая из сестер, батюшка долго вспоминал это свидание и опять писал: “Жалею, что я так мало мог поболеть сердцем о каждом члене твоей семьи <…> Все эти 3 часа не дали и немощь моя” 82.
В день великого Праздника Рождества Христова схиархимандрит Игнатий имел возможность приветствовать своих чад особым образом. Письмо сопровождало очертание яйца на отдельной бумажке, а в тексте письма значилось: “Мир вам, и благословение Божие, и приветствие с Малой Пасхой очертанием красного яичка, сделанного в Светлую ночь Великой Пасхи 1935 года, дорогие мои чада!”. В конце письма к этому месту была дана сноска, в ней говорилось о посылаемом изображении: “Дело рук р<аба> Б<ожиего> Владимира, лишенного ног (парализованного), для приветствия лишенного рук и ног недостойного отца вашего 83 — шепотом певшего для него всю Светлую Утреню в 15 палате больницы Бутырского изолятора. Делано спичкой” 84. Это праздничное письмо далее состояло из праздничного ирмоса 2-го канона на Рождество Христово, который батюшка очень любил. “Призри (Г<осподи> И<исусе> Х<ристе,> призри на ны и помилуй ны) на пение <…> рабов <…> (д<уховных> ч<ад> м<оих>), Благодетелю (наш — Г<ос–поди> И<исусе> Х<рис>те), врага (диавола и служителей его) смиряя вознесенную гордыню; носяй же, Всевидче, греха превыше непоколеблемо утвержденныя, Блаже, певцы (д<уховные> м<ои> ч<ада>) основанием веры” 85. Все это было написано для д. ч. м. — “духовных чад моих”, — которым батюшка хотел передать радость Праздника.
В своих письмах страдающий старец и позднее утешался тем, что часто приводил наизусть выписки из различных служб, псалмов, молитв. Божественная служба была одним из важных слагаемых батюшкиного руководства: в богослужении он находил силу многих своих поучений, наставлений к жизни подлинно духовной, необходимых для созидания внутреннего человека. Часто в своих письмах батюшка ссылался на текст ирмосов, повествующих о пребывании пророка Ионы во чреве китовом, которое так похоже было на его плачевное бытие в лагере. Ссылки были и на различные псалмы, которые батюшка хорошо помнил и которые могли иносказательно изложить в письме его печаль и душевную тугу. Поминал батюшка и трех отроков, сущих в пещи Вавилонской…
За время почти трехлетнего пребывания в лагере (который два раза менялся и закончился лагерем под городом Алатырь) батюшка один раз смог поздравить свое стадо духовное с праздником Светлого Христова Воскресения. “Христос Воскресе!”, — пишет он на Пасху сурового 1937 года, и продолжает: “Очистим души наши — да просветит Он их светом Своего Воскресения!”. В другом письме, говоря о горьком состоянии своей души, батюшка добавляет: “Я еще в страстных днях, а вы по получении сего, будучи в пасхальных, не скорбите, но сорадуйтесь Воскресшему, изрекшему женам мироносицам: “радуйтеся!” 86.
Но радость духовных чад батюшки уже в дни Cветлой седмицы этой Пасхи была омрачена внезапной смертью его друга и брата архимандрита Никиты, о котором сам батюшка очень скорбел и тужил, эта скорбь прибавлялась к скорбям его лагерного бытия и становилась очень обостренной. К августу именно этого трудного года, когда болезнь прогрессировала, строгости увеличивались и батюшка потерял своего большого духовного друга, относятся одни из самых замечательных строк его писем, написанных с великим дерзновением. “Мы далеки от суетных учений века сего, — пишет батюшка в этом достопримечательном письме, — нам дорого одно: «Бог явися во плоти, оправдася в Дусе», нам радость и веселие сердца: исповедывать Господа Иисуса Христа во плоти пришедша, в этом все и вся суть и цель нашей жизни — «Слава Тебе, Христе Боже, апостолов похвало и мучеников веселие, ихже проповедь Троица Единосущная»! Примите это умом и сердцем и будьте тверды, не стыдясь лица человеческого”. Продолжая поразившую его мысль, в постскриптуме этого письма батюшка пишет: “Мы в сердце пред Богом сознаем и чувствуем себя во всем виновными и грешными, — пред властьми же мира сего ни в чем же прегрешихом” 87.
Так было дано назидание, дана заповедь остающимся в миру и непрестанно скорбящим духовным чадам. Они получили твердыню и жезл, они воодушевились после этих слов тем более, что годы были суровые и кончина их старца приближалась.
Всяко предаваясь “в волю Владыки” своего, батюшка вместе с тем писал иногда кратко “лиси язвины имут” 88, иногда же более подробно: “Душа, будучи оставлена «одна» («и ждах соскорбящаго и не бе, и утешающаго — и не обретох…»), как было с Ним во оном приснопамятном Саду садов <…> скорбит и за вас, и за себя…” 89. Кончины своей батюшка все время ждал, так как был тяжело и серьезно болен, сопоставлял свою участь с судьбой преподобного Хрисогона 90, которому в тюрьме оказывала попечение святая великомученица Анастасия, и еще в одном из своих начальных писем вспоминал слова святителя Григория Богослова: “Христе мой! В какой стране окончатся дни пришельствия моего? враг ли или служитель Твой будет при кончине моей?..” 91. Но вместе с тем схиархимандрит Игнатий сам напоминал себе слова любимого им отечественного подвижника святителя Игнатия Брянчанинова, что “Господь являет Свою помощь не снятием креста, а облегчением в несении его” 92.
Кончина батюшки от тяжелой пеллагры произошла на 4-м году его заключения — срок, который он сам не ожидал пережить. О кончине этой, как писал неоднократно сам батюшка, “только и надо (было) помышлять, <…> только и надо (было) ждать — как вожделенного конца — как соединения со Христом” 93. За несколько дней до кончины, описывая свое состояние, старец писал: “Чем дело кончится — не знаю. Но пути человеческия исправляяй — вся весть” 94. Здесь же старец просил прощения у своих духовных детей. Кончина батюшки была одинокой, никто из близких не успел приехать. Уже неверной рукой, не дописав ссылку на Писание, батюшка схиархимандрит Игнатий оставил завещание:
“Мир дальним, мир ближним, мир всем любителям — сего мира носителем по мере сил старался быть я, к сему миру хочу отъити и этот мир оставляю вам, этот мир” 95.
Здесь удобее молчание, так как завет этот — не обычное писание человеческое, это завет нового преподобно-мученика схиархимандрита Игнатия.
Послесловие
Старчеству как дисциплине церковной, cтарчеству русскому, жизни отдельных русских старцев и их деятельности посвящено достаточное количество исследований. Каждый из этих трудов несет на себе печать индивидуальных особенностей автора и его стиля, а также отпечаток времени, когда были написаны эти исследования. Некоторые факты подаются стереотипно, язык многих исследований устарел, не отличается выразительностью, и вместе с тем встречаются исследования большой глубины и значительности, пытающиеся изложить по существу неизобразимые глубины человеческого духа в таком явлении, каковым представляется старчество. Некоторые авторы трактуют старчество как явление строго церковное, другие считают необходимым сопоставить глубины психологии старческого делания с мыслями и вопросами великих писателей, русских по преимуществу. Наряду с этим нам представлялось необходимым в нашу эпоху, когда ХХ век завершает счет своих последних лет, еще раз коснуться вопроса о старчестве.
Прежде всего — и этого вопроса мы почти не касались в тексте — старчество (в его широком понимании) заложено в основу жизни человеческого общества, в основу государства и семьи, в условия жизни больших и малых человеческих коллективов. Там, где есть согласованность руководства и исполнения, где действует негласный, сам собой понимаемый принцип послушания младших старшему, там жизнь здорова и крепка. Высказанное мнение, несомненно, спорно и может вызвать ряд возражений, но здесь мы говорим не о старчестве как таковом, а о тех основах, на которых оно покоится и которые уходят глубоко в жизнь человеческих объединений.
Если обратиться к старчеству в бытии монашеском, к старчеству как таковому, следует вспомнить слова маститого старца Зосимовой пустыни схиигумена Германа, что “без старчества не может быть и монашества”. Если принять это свидетельство великого делателя старчества, станет очевидным, что в тех обителях, где созидался подлинный внутренний подвиг, старчество было насаждено и укоренено. Мы можем сделать таким образом вывод, что и в Печерской обители во времена Киевской Руси, когда устроял монастырь преподобный Феодосий, старчество было представлено в подлинном своем виде, в истинном своем смысле. Несомненно, что принципы старческого делания укрепляли обитель преподобного Сергия, а сам славный авва ее был делателем старчества, носителем его великих идей и чудного преобразования внутреннего человека. Нам станет понятно, что истоки русского старчества, особенности его и его развитие, возмужание, мы должны искать в истории великих лавр, начиная с самой проповеди Евангелия на Руси, начиная с момента ее крещения. Старчество как живой организм, выражающий сущность христианства, присуще русской Церкви, деятельности ее преподобных с самого начала насаждения Евангелия в русской земле.
Из Сергиевой обители в эпоху еще незавершенного монголо-татарского ига это живительное духовное начало было разнесено по всему лицу русской земли бесчисленными учениками преподобного Сергия Радонежского. В летописях как крупных, так и малых монастырей, преимущественно на Севере и в окрестностях Москвы, мы можем прочитать живописные и поучительные повести, как образовывались новые обители, как формировались руководители этих новых собраний монахов, как жизнь духовная созидалась там, где было преемство в духовном делании.
Это первое положение, на котором следует остановиться, занимаясь историей и судьбой русского старчества. Старчество как залог жизни духовной существовало с начала создания преподобнического жития в русской земле.
Следующее положение, которое должно развить, исходя из прослеженных нами материалов, сводится к тому, что необходимо понять состояние духовной жизни монастырей к тому времени, когда могучий дух преподобного старца Паисия Величковского вдохнул новые силы в жизнь обителей. Необходимо понять, что старчество как живая основа монашеской жизни теплилось в отдельных небольших собраниях монахов, иногда живших в пустынях, в глухих лесах, на островах, как это становится очевидным при изучении жизни таких старцев, как братья Моисей и Антоний, впоследствии начальники Оптиной пустыни и скита, как старец Зосима Верховский, нашедший в древнем старце Василиске все основание своей внутренней духовной жизни.
Несомненно, подвиг старца Паисия вернул русскому монашеству его подлинную душу, духовное делание. Это был подвиг гиганта духа, принесший и соответствующие плоды, но он не исключает, что тихий свет этого делания сохранялся в истинных рабах Божиих, ищущих подлинной жизни духа. Когда по условиям войны с Турцией старцам Василиску и Зосиме трижды не удалось попасть на Афон — а там обрести и следы старца Паисия, — они направились в сибирскую пустыню и там в дебрях лесов положили начало своей подвижнической деятельности, а позднее и созданию женского монастыря. Полны назидательности письма игумена Антония Малоярославецкого, начало подвига которого восходит к его пустынному жительству с братом Моисеем в Роcлавльских лесах.
Отсюда второе положение, что подлинная духовная жизнь в монастырях сохранялась, теплилась, оберегалась до того момента, как делание старца Паисия дало старчеству новое движение тем, что был поднят святоотеческий опыт, были открыты источники подлинно духовной аскетической литературы и старчество восстановлено на основе святых Отцов как новая и подлинно великая дисциплина.
Промысл Божий судил, чтобы некоторые из преданных учеников старца Паисия вернулись на родину, в Россию, и принесли с собой опыт воспринятого ими учения. Как уже говорилось, эта прививка новых ветвей к лозе монашеского чина в России явилась подлинным исповедничеством и страдальчеством; новое, духовное учение было чуждо установившемуся духу монастырей, преследуемо и гонимо. Это исповедничество за насаждение подлинной духовной жизни в монастыре переносили не только ученики Паисиевы, — и первый оптинский старец Лев был по существу страдальцем за делание свое. “Пою Богу моему, дондеже есмь”, — таков был его ответ архиерею, который не принимал и теснил старчество. Труд свой по занятию с народом, которому старец Лев прививал новые живые откровения живого Бога, свои бессонные ночи и труд целого дня он приравнял служению Богу, пению Ему до последнего вздоха.
А сколько перенесли ученицы старца из Белевского монастыря за то, что исповедали это “новое” учение, за то, что научились в смирении сердца и наблюдении за своим внутренним человеком исповедовать истины Христовы? Прошло много страдальческих лет, прежде чем они были поняты и оправданы.
Эти труды и слезы, эти непрекращающиеся гонения и переселения старца Льва из монастыря в монастырь, из одной келлии в другую, эта твердость и непоколебимость его духа создали то, чем укрепилось старчество как делание, как историческое явление, почему в жизни и деятельности последующих поколений оптинских старцев оно стало радостным и признанным духовным движением. Трудами смиренномудрого старца Макария подлинное духовное слово святых Отцов-аскетов стало доступно широким кругам церковных людей, так как издания этих трудов Оптиной пустынью были обширны и всесторонни.
Промысл Божий почиет на делании всех поколений оптинских старцев, и в какой-то мере закономерно появление в этом старческом делании благостного образа старца Амвросия, болезненного, освобожденного от всех монастырских треб, находящегося на иждивении монастыря и ставшего вместе с тем как бы знаменем, апофеозом старческого трудничества, воистину воплощением старческих качеств. Образ старца Амвросия как бы извечен, как бы знаменует собой неповторимый путь делания русского старчества.
При вникании в образ старца Амвросия следует сказать наше посильное слово о русском старчестве вообще. Взявши образ старчества от великих отцов Египта и Палестины, русское старчество творчески освоило это великое наследие, сделав его достоянием подлинно русским, в котором все было плоть от плоти и кость от кости нашего народа. Прежде всего старцы сотворили внутри себя нового человека, живущего по законам великой новой Благодати христианской. Говорится о жизни оптинских старцев, что внутренний человек их, внутреннее делание старцев было сохранено в тайне даже от их келейников. Старцы жили перед Богом своей внутренней незримой жизнью, взращивая в себе духовного младенца. И в этом делании подвижники не имели границ, во всем, елико возможно, уподобляясь Христу и восходя к Нему. Таков был непостижимый внутренний образ русских старцев, образ духовного младенца, в радости и страхе внутренней клети своей предстоящего Богу.
До сих пор не удалось дознаться, какой внутренний образ возрастил в себе непостижимый раб Божий, затворник Георгий Задонский, затворившийся от мира в молодые годы и рано скончавшийся. Только строки его незаурядных писаний выявляют эту сокровенную жизнь духа, которая любит все, радуется всему, утешается благоуханием человеческой души, умиляется красотой и движением Божиего мира. Из глубины того же внутреннего, смиренного и радостного духа блаженный старец Иван Иванович Троицкий мог воскликнуть о “сердечках людских, как они изукрашены!”.
Сотворяя смиренным и радостным своего внутреннего человека, человека любовного, не боящегося внешних ограничений, старцы творили такого же нового внутреннего человека, не связанного ничем житейским, и во всех приходящих к ним. Иногда резко меняли судьбу и течение ее у одних, иногда, напротив, оставляли все внешнее без изменения. Старцы вливали новое содержание в приходящих к ним духовных детей. Одних руководили любовью, других — строгостью, даже неожиданной резкостью, и сотворяли новое бытие, новое мудрование и что самое главное — одаряли радостью непадательной каждое духовное свое чадо, потому что для каждого из них находили, открывали, объясняли, выявляли его сущий первообраз, вникали в непостижимую тайну того, что вложил Творец и Создатель в каждую душу. И каждый, обретши этот свой изначальный первообраз, успокаивался душой, совершенно умирялся сердцем, принимал то, что было дано ему в руководстве его духовного отца, горячо любимого им старца.
Думается, мы не ошибемся, если скажем, что вот в этом образе руководства, в этом глубоком проникновении в судьбу человека, в этой радости о Господе предающихся в руководство старцу душ, в их преданности, доверии и радости обретается особенность русского старчества. “Здравствуй тихий, здравствуй, милый, и знал что прибудешь”, — вкладывает Достоевский в уста старца Зосимы при встрече им Алеши эту основную мысль любви и радости, присущую русскому старчеству 96. И эти обновившиеся души, тихие, утешенные, уверенные Духом Святым, что им открыта их подлинная жизненная стезя, эти души вливались в человеческое общество, старое, уставшее и больное, и новотворили жизнь.
Наш великий Достоевский, еще будучи молодым, писал брату: “Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время”. Достоевский и посвятил всю свою жизнь разгадке этой тайны, так как хотел “быть человеком”. Русские старцы отдали всю свою жизнь, все свое существо во всесожжение Богу, отсюда же шла их жертва любви к человеку. В непостижимом Боге постигали они тайну каждой человеческой жизни, разгадывали эту тайну и в Боге новотворили ее, новосозидали человеческую жизнь, ибо не только постигали тайну, но и воссозидали ее, сотворяли нового человека. Не случайно поэтому из всех великих русских писателей только Достоевский коснулся явления старчества. И сам был разгадан и новосотворен старцем Амвросием на великий труд написания “Братьев Карамазовых” после смерти сына своего Алеши.
В великой народности русского старчества наряду с основным свойством его великой и безусловной любви зрится для нас его великое значение, которое вошло в историю, изнутри перерождало эту историю и осталось бессмертным.
Здесь невольно напрашивается сравнение русского старчества с русским изобразительным искусством. Идя от великих образов византийского искусства, от творений великого Феофана Грека, русский иконописец в лице гениального Андрея Рублева (ныне канонизированного преподобного Андрея) нашел свой путь в иконном изображении, создал вселенские образы Христа и Богоматери, апостолов и пророков и особенно непостижимых ликов ангельских в изображении Святой Троицы. Иконы Рублева, его последователей и великих иконописцев XVI века полны той тишины, радости, мира, покоя и всеобъемлющей смиренной и кроткой любви, которые были недостижимы для трудов великих, но суровых иконописцев Византии и других южных земель. Кротость и внутренняя радость, наряду со смирением и покоем — вот основное содержание икон золотой поры русского иконописания. И этой кротости и изумленной радости дано покорить мир, содержать мир в покое, в несомненной надежде на спасение во Христе, Спасителе нашем, начатке новых людей Божиих.
Таково и старчество русское. Сокровенное, тихое, собранное в себе, устремленное к внутренним законам духа, оно обучает и принявших его как руководство той же внутренней неисчерпаемой радостной жизни в Боге.
И то следует отнести к действию Промысла Божия, что обновление старчества в Русской Церкви совершилось в близкие к нам века и, таким образом, продолжилось до дней великих социальных сдвигов и в этих условиях оказалось великим, непадательным сокровищем, ладьей Духа Божия, в которой дано было — пусть и немногим — переплыть море великих смущений и бурь.
Учение старцев и их последователей оказалось способным миновать океаны, водрузиться на новых землях и послужить спасению душ, близких к отчаянию и погибели, как это произошло в жизни современного нам американца иеромонаха Серафима (Роуза). Бессмертная душа его была спасена учением святых Отцов, открытых в трудах ученика Оптинских старцев приснопамятного святителя Игнатия Брянчанинова 97.
Самое последнее, о чем остается сказать, заключая учение русских старцев, — это их незримая созерцательная жизнь, усвоившаяся ими на пути их собственного отсечения воли и послушания старцу, духовному отцу. Из святоотеческого опыта нам известны строки высочайших духовных откровений в словах преподобных Варсонофия Великого, Григория Синаита, Никиты Стифата и других отцов, писания которых собраны в Добротолюбии. За последние годы по трудам преосвященного Василия (Кривошеина), епископа Брюссельского, нам стали известны те по существу непостижимые откровения, которых достиг преподобный Симеон Новый Богослов, будучи учеником старца Симеона Благоговейного 98. Русское старчество по своему смирению не привыкло открывать свой внутренний мир, свои высочайшие видения и откровения, но в малых строках и смиренно может иногда обнаружить и это.
К счастью для нас, сказали бы мы, так как последний век ищет видений, удостоверений во внутреннем зрении, ищет чудес. И чудеса показываются со стороны гибельной, прелестной там, где царствует неочищенный дух человека и его гордыня, а современному человеку, утомленному явлениями космического века, необходимо найти твердость в подлинном, непрелестном сокровище духа. И было бы очень печально, если бы в нашей духовной литературе человек не обрел этого подлинного духовного сокровища.
К счастью, должны мы сказать, Дух Святый открыл Свою волю, и в строках наших старцев обретаются свидетельства этого “умного” духовного состояния. Мы находим их сокрытыми, поданными иносказательно, непрямо в книге “Странник”, которая некоторыми приписывается преподобному старцу иеросхимонаху Амвросию 99. О духовном делании строго и до глубины правдиво высказывается блаженной памяти игумения Арсения. В житии, написанном ее ближайшими духовными детьми, есть указания, как внутренняя неизреченная жизнь оберегалась матушкой и ее старицей схимонахиней Ардалионой. Иван Иванович Троицкий часто восходит к иносказанию, описывая путь внутренней жизни монаха. Затворник Георгий, стяжавший богатый внутренний опыт в своем сравнительно кратком земном бытии, часто сокровенно и явно пишет о дарах Святаго Духа, о свободе и силе внутреннего человека во Христе.
Наконец, и строгий к себе, не доверяющий себе святитель Игнатий Брянчанинов в некоторых строках своих произведений, а чаще своих писем касается неизреченных по существу и страшных основ жизни внутренней, подлинно духовной. “Вера <…> вводит в покой духовный”, — говорит он в своих письмах о высотах духа людей, достигших чистого Богосозерцания. “Вошедшие в этот покой, — продолжает Святитель, — почивают прохладно, насладительно на роскошно постланных драгоценных одрах Боговидения” 100. В письмах же к другим особам, особенно близким ему по своему внутреннему строю, Святитель разрешает себе богословствовать. “При утешениях, — пишет он, — принимай <…> одно духовное действие, являющееся в мире сердца, тишины его <…> Духовный пламенный хлад этот <…> тончайший пламень — постоянный характер Спасителя, постоянно и одинаково сияющий из всех действий Спасителя. В этот характер облекает Дух Святый при производимых Им утешениях служителя Христова” 101.
Так от нас, нашедших в старчестве как определенной дисциплине полную меру разрешения своих насущных жизненных вопросов, не должно быть сокрыто и то, что этот же путь смиренного послушания и преданности воле старца есть путь, ведущий и к полноте духовной созерцательной жизни, могущей быть совершенной под покровом непадательного смирения, покаянного мудрования о своих судьбах, так же как о судьбах всего мира и человека.
1987–1990
Публикация А. Беглова