Воцерковление и психология

— Некоторые люди уходили из Церкви именно из-за психологии. Прошел какой-то курс, увлекся, стал коучем, мотивационным оратором. В чем дело?

— Дело и в психологии, и в церковности, и в людях. Во-первых, далеко не все «ушедшие в психологию» становятся хорошими психотерапевтами. Например, большинство бывших священников очень честные, потрясающие люди, я знаком с некоторыми из них. Но те, кто решил себя позиционировать в медийном пространстве как «я бывший священник», чаще всего уходят в какой-нибудь трансформационный коучинг или чудо-юдо психологию. Многие миряне, которые расцерковились, как будто «воцерковились» в психологию, и часто эта психология очень сомнительного качества. 

Получается, что человек, находясь в подавляющей религиозности, чувствует, что он дошел до какой-то грани. Например, был многодетным папой, истовым пономарем, а потом ушел во все тяжкие, стал ведическим астрологом и начал проповедовать абсолютную любовь к себе. Я рисую максимально карикатурный образ, потому что это про то, как работает пружина самоподавления и самоненависти. Агрессивная церковная дисциплина здесь не помогает, она эту пружину сжимает-сжимает, и в какой-то момент пружина выстреливает. 

Но иногда человек, сталкиваясь с болью, идет в психотерапию, проходит курс и понимает, что его новый опыт ответственности, осмысленности не уживается с невротизирующей его церковной средой. И тут вопрос к церковности. Может ли быть в Церкви человек, который берет на себя ответственность, чувствует себя субъектом жизни, а не просто объектом игры? Я убежден, что может. И более того, это не мечта! 

— Есть ощущение, что вера сегодня все больше становится личным делом. От людей, которые уже много лет в Церкви, слышишь разговоры на тему: «А что еще мне там могут предложить?» Если сначала их долго приучали, что без Церкви нет христианства, а «Бог в душе» — это что-то несерьезное, то сейчас они сами к этому возвращаются. Почему так происходит?

— Во-первых, потому что мы слишком активно боролись с Богом в душе, забывая, что Его голос звучит в наших сердцах и что, по большому счету, опыт христианства — это опыт вслушивания в сердце, в глубине которого пребывает сам Бог. 

Не берем «Бог в душе» как отговорку, которой человек закрывал вопрос. Но бывает, что за внешней церковностью столько шума, который как раз таки закрывает путь в сердце: недоверие себе, подавление эмоциональности, разума — всего того, без чего невозможно христианство как богатая и мистическая, и интеллектуальная традиция. И действительно получается, что таким людям в Церкви словно нечем заняться.

Мы привыкли осуждать священников, что они что-то не дали людям, но я хочу сделать разворот к личной ответственности и спрошу у людей: «А что вы сами взяли от христианства за эти 15–20–30 лет?» Бывает так, что человек, который разворачивается от постсоветского церковного пространства в сторону большей глубины, за 30 лет своей церковности слушал каких-то духовников, проповеди бесконечные, читал одни и те же тексты, но при этом ни разу не прочел Новый Завет. О чем послание Иоанна Богослова? А что апостол Павел пишет в Послании к Коринфянам? В лучшем случае вспоминаются какие-то поговорки оттуда, а сами тексты не прочитаны. 

Человеку это не дали, а он в кризисе не стал переосмыслять или сам копать, искать ответы на вопросы. Какие ключевые богословские истины, как они устроены интеллектуально и какое это имеет экзистенциальное значение для меня лично? И когда ты просто предлагаешь прочесть вместе апостола Павла: «Чего? Там это сказано? Где это все время было?» А это просто Новый Завет, который вроде как по правилу мы читаем по главе в день. 

Оказывается, что формальная усыпляющая религиозность может быть вне понимания Предания, вне знания о нем.

Христианская традиция каждодневно дает пищу для размышления, но порой, когда ты входишь в этот опыт, он еще больше тебя разделяет с твоими собратьями по приходу, которые живут в обрядовой церковности. Когда ты просто ушел из храма в гуманизм — им кажется, ты ушел в стан врага. А когда ты внутри христианства обрел эти смыслы, тебе становится сложнее: потому что тебе важно причащаться, важно читать Писание и быть православным христианином. Но при этом ты живешь совсем по-другому и веришь как будто бы в другого Бога, чем верят авторы популярных проповедей, которые вирусными видео гуляют по вотсапу — про Бога, который всех ненавидит, убивает, карает, бесконечно ждет отказа от чего-то и покаяния ради покаяния. 

— Ну то есть сегодня вера как что-то очень личное — не под запретом.

— У нас есть общая традиция, на которую мы опираемся и которая создана не нами. Но при этом вера как живой опыт — это что-то предельно личное. Не в смысле субъективности, что этот верит так, а этот так. Нет. Мой опыт может опираться на некоторые концепты традиции. Он может быть предопределен какими-то идеями, текстами. Но при этом сама вера — мой опыт проживания и ответа на экзистенциальные вызовы, мой опыт жизни перед лицом смерти, бессмысленности, свободы, одиночества. Можно сказать, что вера — это то, что остается, когда я сталкиваюсь с этим и говорю себе: «А я буду жить».

Вера в любом случае остается предельно моей, и Христос обращается не к толпе, а к конкретным людям. Особенно это ярко чувствуется в Евангелии от Иоанна. Никодим, самарянка, слепец, которого Он исцелил, — это личные встречи, не просто какой-то обезличенный месседж толпе. 

Быть человеком в Церкви

— Как получилось, что вы пришли в психологию?

— Завершая богословское образование, я готовился к принятию священного сана. Но вместе с тем я хотел продолжать учиться и развиваться. На богословском факультете посещал несколько спецкурсов, связанных с психологией. Я интересовался этой областью и решил, что параллельно с церковным служением хочу получить психологическое образование. 

Я хотел этого в том числе и для того, чтобы в будущем быть более компетентным и бережным священником. Но, пока изучал психологию и психотерапию, понял, что это сама по себе очень интересная область человеческих знаний и важная профессия. Начинал я с гуманистической психологии и понимающей психотерапии, затем изучал контекстуально-поведенческие подходы. Сейчас сочетаю научно обоснованные подходы с гуманистическим видением человека.

— Как изменила психология ваш взгляд на Церковь и священнослужение?

— Да не сильно-то изменила, на самом деле. Психология объяснила, что делать с собой и как помогать другим людям. Не просто «я гневаюсь — не гневайся», а что конкретно делать. Потом, при все более глубоком изучении, оказывается, что психология лишь концептуализировала то, что было в человеческом опыте до нее: что делать с собой, чтобы быть человеком.

Я познакомился с христианами, мирянами и священниками, которые через психологические понятия и психотерапевтический опыт осмысляют свое христианство и живут в согласии с евангельскими ценностями.

Это было и остается важным для меня — единомышленники. 

Фундаментальным могу назвать то, что в старших классах я прочел митрополита Антония Сурожского. Это стало точкой переворота. Оказалось, что я могу свои интуиции, свои сомнения не загонять куда-то, а могу пытаться в них честно вглядываться перед Богом, могу мыслить утвердительно и сомневаться, оставаясь христианином. 

— И все же, как все вместе сочетается у вас?

— Мне очень нравится, что мое диаконское служение и моя психотерапевтическая практика не противоречат друг другу. Они в хорошем смысле параллельны, при этом обогащают друг друга. Более того, диаконство, которое изначально было самоценным священным служением, в Церкви давно потеряло часть своих задач и богословских смыслов. 

Для меня важно, что ты можешь быть человеком и при этом быть в Церкви. Духовность — это не отдельная сфера, а глубина каждой сферы нашей жизни. 

Есть замечательная статья греческого священника, доктора богословия и психоаналитика Василиоса Термоса «В поиске личности» — про британского детского психоаналитика Дональда Винникотта и святого Григория Паламу. Я читал цитаты из Паламы и думал, что текст этого поздневизантийского автора аскетической традиции больше похож на размышления современного экзистенциального психотерапевта. Там говорится, что святость — это не подавление человечности, а проживание ее. Что святость не может быть безэмоциональной. Что нужно научиться проживать свою страстность, употребляя ее во благо. Не подавлять, а проживать! 

Хотя у меня сложные отношения с творчеством отца Павла Флоренского, меня очень вдохновляет начало его магистерского сочинения «Столп и утверждение истины». Он пишет, что живой религиозный опыт — единственный верный способ познания догматов. Но догмат — это что-то объективное. А оказывается, нет, это все про тебя и про жизнь. 

Почему важно верить в Христа именно так, как верим мы? Если Христос не Бог, тогда все получается печально: просто убитый проповедник, причем самим Богом, Его молчанием. Или, если Христос просто Бог, что тогда родственного со мной? А богочеловечность — это ведь про меня и про вас, это откровение о каждом из нас. Как пишет апостол Павел: «Христос, сам пострадав, быв искушен во всем, может и мне, страдающему, помочь» (Евр. 2:18).                  

Вероника Словохотова

4 июля

Источник: "Правмир"

«Человек слышит, что должен себя пересилить. А если он уже выживает?»

• < Назад
• Вперёд >