http://blagovest-info.ru/index.php?ss=2&s=3&id=98072

Скончался заслуженный профессор Московской духовной академии Константин Скурат

15 декабря 2021 года, на 93-м году жизни, скончался заслуженный профессор Московской духовной академии К.Е. Скурат, сообщает Патриархия.ру со ссылкой на пресс-службу МДА.

Ректор Московской духовной академии епископ Звенигородский Феодорит, преподаватели и студенты духовной школы выражают глубокие соболезнования семье и близким почившего.

***

Константин Ефимович Скурат родился 29 августа 1929 г. в польском селе Комайск (ныне Витебская область Белоруссии) в крестьянской семье.

Окончил общеобразовательную среднюю школу с серебряной медалью (учился сначала в польской школе, в годы оккупации во время Великой Отечественной войны — в немецкой, после освобождения Белоруссии — в советской).

В 1951 г. с отличием окончил Минскую духовную семинарию, затем поступил в Московскую духовную академию, которую окончил в 1955 году — также с отличием. За труд на тему «Христианское учение о молитве и ее значении в деле нравственного совершенствования» получил ученую степень кандидата богословия и был оставлен при академии в качестве профессорского стипендиата по кафедре истории Русской Церкви и преподавателя Московской духовной семинарии.

С 1955 г. — преподаватель Московских духовных школ по предметам: катехизис, история Русской Церкви, общая Церковная история, догматическое богословие, патрология, греческий язык, история Древней Церкви. В 1964 г. удостоен звания доцента.

В 1970 г. защитил магистерскую диссертацию «Сотериология святого Афанасия Великого» и был удостоен звания профессора.

В 1978 г. присвоена степень доктора церковной истории за работу «Поместные Православные Церкви».

С 2003 г. — заслуженный профессор Московской духовной академии и почетный член Минской духовной академии.

С 2008 г. — почетный профессор Ярославской духовной семинарии.

Фото: mpda.ru

15 июня 2014 года удостоен степени доктора богословия.

https://pravoslavie.ru/143484.html

ЧЕЛОВЕК-ЛЕГЕНДА

Памяти Константина Ефимовича Скурата

Академия была его отчим домом

Протоиерей Артемий Владимиров, духовник Алексеевской женской обители в Москве:

– Получив приглашение преподавать языки в Московской духовной академии в 1986-м году, я не без трепета первый раз вошел в «профессорскую» – так именуется небольшая зала в академии, где преподаватели духовных школ собираются на завтрак и в перерыве между занятиями.

Еще будучи светским молодым человеком, я сразу выделил для себя из маститых тружеников академии Константина Ефимовича. Его образ запечатлелся в моей памяти: маленького росточка, худенький, суховатый, со светлым, приветливым выражением лица, он отличался своего рода покладистостью; был приятен в общении, поскольку всегда старался не обидеть и не смутить собеседника, несмотря на известную прямоту своих суждений.

Константин Ефимович жил академией, трудами преподавания, сердечным общением со студентами

Его доброжелательность невольно привлекала всякого, кто бы ни оказывался рядом.

Константин Ефимович действительно жил академией, трудами преподавания, сердечным общением со студентами. Человек подлинно церковный и молитвенный, он, несомненно, имел призвание учить, щедро делясь с воспитанниками разносторонними познаниями.

Насколько я помню, любимым предметом для профессора был Катехизис. И если кому-то из современных священников катехизис святителя Филарета представляется чтением тяжелым (в силу обилия церковнославянских цитаций), то напоенная благодатью душа Константина Ефимовича просто, с позволения сказать, порхала по саду филаретовой мудрости, подобно райской птице.

Наш профессор стремился заразить (в хорошем смысле) своих слушателей любовью к православной догматике, к изучению Священного Писания, к творческому освоению церковнославянского языка. В душе академического преподавателя не было ни формализма, ни начетничества, ни эмоциональной сухости… Многие чувствовали, что в его сердце незримо мерцала лампада всегдашней молитвы.

Преподавая в семинарии в течение 10 лет русский язык и затем Новый Завет, я имел, к сожалению, лишь эпизодические беседы с Константином Ефимовичем. Но его добрый, всегда понимающий взгляд, уважительное отношение к собеседнику (который весьма часто мог много уступать профессору в интеллекте, в познаниях) сами собой свидетельствовали о нравственной зрелости, если не о духовном совершенстве. Согласимся: умение видеть в ближнем образ Божий и воздавать собеседнику подобающую тому честь свойственно далеко не каждому из нас.

Мне нередко приходилось бывать у своих друзей, живущих рядом со скромным домиком Константина Ефимовича. Я знаю, что профессор был благожелательным и мирным соседом. Слышал и о том, какая трогательная любовь связывала сердца Константина Ефимовича и его верной жены Марии Константиновны. Супруги воистину напоминали собою старосветских помещиков из бессмертного творения Николая Васильевича Гоголя.

Говорят, что по яблоку можно судить и о самой яблоне. Живя во 2-м Обыденском переулке, близ храма Пророка Божия Илии, я часто встречаю под его сводами сына Константина Ефимовича – уже маститого батюшку, протоиерея Николая. Видя его неизменную улыбку, слыша мягкие интонации голоса, всякий раз отмечаю для себя: вот «школа» Константина Ефимовича! Это подлинная интеллигентность, которая выражается в готовности услужить всякому человеку, без лести и притворства – просто по внутренней потребности. Прекрасно, когда сердце пастыря сроднилось с Христовым милосердием.

Верные люди рассказывают следующее о последних днях Константина Ефимовича. Он читал лекцию в бакалавриате и вдруг почувствовал себя плохо – видимо, прихватило сердце. Невзирая на недомогание, он провел занятие до конца, изложив весь приготовленный материал. Говорят, даже успел выставить всем полугодовые отметки, дав задания на следующее полугодие. Затем с трудом дошел до профессорской, где его уже накрыло «по полной», как говорится. Срочно вызвали врачей. Те приняли необходимые меры – отпустило. Константин Ефимович будто бы сказал: «Как бы я хотел умереть прямо здесь, в профессорской!»

Слова, безусловно, многозначительные: академия давно стала его родным домом, отчим домом, где труженик церковной науки многие десятилетия трудился под знаком вечности. Константин Ефимович воспитал несколько поколений священнослужителей и делателей церковного вертограда.

Константин Ефимович воспитал несколько поколений делателей церковного вертограда

Уже дома он позвонил в академию, прося приобщения Святых Таин. Батюшка прибыл незамедлительно. Исповедь была долгой – без сомнения, раб Божий Константин знал, что приносит ее Небесному Царю в последний раз.

Прежде чем уехать «на Скорой» в Москву, Константин Ефимович умолил врачей дать ему возможность попрощаться с любимой лаврой. Душа ведала, что часы ее на земле сочтены.

Уважая просьбу заслуженного профессора, машина Скорой помощи въехала прямо на территорию лавры и остановилась у Троицкого собора.

По неписаной лаврской традиции, разделяемой и профессурой, и студентами духовных школ, и в первую очередь насельниками лавры, Константин Ефимович в течение более чем полстолетия перед началом учебного дня всякий раз прикладывался к цельбоносным мощам, испрашивая благословения Аввы Сергия.

Итак, когда карета Скорой помощи доехала до стены собора и встала напротив места, где почивают мощи Преподобного, врач, сидевший внутри машины, приоткрыл дверь и строго сказал пациенту: «Вам вставать нельзя, прощайтесь с мощами лежа».

Для благодати Христовой преград не существует – и преподобный Сергий, конечно же, дал последнее целование верному своему ученику, рабу Божиему Константину. Больного повезли в Москву.

Преподобный Сергий дал последнее целование верному своему ученику, рабу Божиему Константину

Вновь вернуться в лавру ему было суждено хладным телом, оставленным душой…

Помолимся же всем миром о новопреставленном, препровождая душу раба Божиего Константина в объятья Отча...

Само имя Константин как нельзя более соответствует образу мысли и жизни нашего профессора – постоянного и неизменного в истовом исповедании православной веры, в подвиге бескорыстного служения людям, в радостной готовности делиться сокровищами ведения и премудрости.

И чем больше от этого богатства он раздавал, тем обильнее Господь исполнял сердечный сосуд ученика Своего благодатию Святаго Духа.

Вечная память новопреставленному рабу Божиему Константину!

Самый важный урок профессора

Протоиерей Максим Брусов, настоятель Троицкого храма, г. Дмитров:

– Моё первое знакомство с Константином Ефимовичем Скуратом произошло на первом курсе Московской духовной семинарии. Его лекции были всегда понятны и как бы просты. И только сейчас, имея за плечами собственный педагогический опыт, я понимаю, что за этой казавшейся простотой стояли фундаментальные, обширные знания, высоконравственная жизнь, глубокая вера, преданность Церкви и скромность.

Позже, уже будучи семейным человеком, посчастливилось ближе познакомиться и с семьей Константина Ефимовича – его супругой Марией Константиновной, детьми и внуками. Мы начали работать над полным собранием его сочинений. Работа была большая и требовала уточнений, и Константин Ефимович пригласил запросто приезжать к ним домой в Абрамцево. Удивили и как-то сразу расположили две вещи – простота быта и большая любовь между супругами. Мария Константиновна была не меньшей труженицей, чем Константин Ефимович, в праздности она не проводила ни минуты. Как только все гости были накормлены и напоены, она тихонечко доставала коробочку, где у нее находилось рукоделие, и плела веревочки для крестиков или что-то чинила из одежды. Теплота взаимоуважения и любви между супругами была удивительной, ничто не делалось напоказ, но я часто встречал Константина Ефимовича идущим из пекарни, что располагалась в Сергиевом Посаде, достаточно далеко от лавры, где он в академии преподавал, с «любимым хлебом Машеньки».

Поэтому, когда Мария Константиновна ушла первой, Константин Ефимович очень горевал – говорил, что его Там ждет Машенька... Понимаете, вот так просто – Там, у Бога, в Которого он верил и Кому служил всю жизнь, его давно ждут родители, Машенька, друзья и близкие. И в такие моменты мы затихали и подолгу молчали, потому что это был, пожалуй, самый важный урок профессора. Урок Любви и веры.

Педагог по призванию

Олег Викторович Стародубцев, доцент Сретенской духовной академии:

– Во-первых, я учился у Константина Ефимовича, хотя и странно было бы это отмечать, так как кто же у него не учился, особенно в те времена, когда Московская духовная школа была чуть ли не единственной в России, не считая Питерской. Все, кто обучался в московских духовных школах, конечно, знают и особо чтят Константина Ефимовича! Все мы с любовью его вспоминаем. А мне – это во-вторых – еще и посчастливилось тесно работать с Константином Ефимовичем. Так как с возрастом ему уже тяжело было нести ту нагрузку, которую он на себя обычно брал – он десятилетиями, например, читал лекции по Патрологии в академии, но в последние годы он оставил за собой уже только предмет «Основы веры». Это вводный курс по Катехизису святителя Филарета Московского, который читается семинаристам при поступлении. И я лет 10 был ассистентом у Константина Ефимовича на секторе заочного обучения как раз по этому курсу.

Константин Ефимович всегда с радостью шел к семинаристам, ему самому было как-то интересно общаться с новыми поколениями молодежи. Он живо интересовался, например, материалами и в нашем студенческом журнале МДА «Встреча». Он никогда не пропускал никакие экзамены, всегда придет, прочитает вводную лекцию, пообщается со студентами-заочниками, ему всегда было важно услышать своих собеседников, а потом уже – это такая долгая и, бывает, муторная история – сами экзамены уже принимал я один. Так как надо было входить в положение: человек в возрасте с утра читал лекции очникам, во второй половине дня – заочникам, – это всё, конечно, требует большой концентрации сил. Когда Константин Ефимович уходил из аудитории, я всегда говорил студентам: «Вот, уважаемые господа, это человек-легенда. Он помнит всё в академии еще со времен протоиерея Константина Ружицкого. Константин Ефимович уже не одно десятилетие добросовестно трудится как преподаватель, богослов, писатель – у него огромное количество работ», – как-то хотелось познакомить заочников и с его письменными трудами – это же такой кладезь святоотеческой мудрости!

Еще во времена приснопамятного Патриарха Алексия II Константин Ефимович, помню, как-то подошел в алтаре под благословение ко Святейшему, а Патриарх, надо сказать, всегда с большим почтением к нему относившийся, преподавая свое Первосвятительское благословение, отнюдь не формально, а действительно желая вникнуть, спросил: «Как здоровье? Как дела?» Константин Ефимович вроде как в шутку признался, что при его возрасте сдаешь очередную книгу в издательство, а там начинают всё это пересматривать, да так долго, что и не знаешь, вынесешь ли, дотянешь ли… Святейший всё это выслушал, ничего не сказал, а в скором времени в Московскую духовную академию приходит резолюция Патриарха, на которой написано: «Труды заслуженного профессора Константина Ефимовича Скурата печатать без предварительного согласования». То есть личный авторитет человека был настолько высок, что даже Святейший счел необходимым вот так проявить свое участие, хотя сам Константин Ефимович на такие меры вовсе и не рассчитывал и узнал об этом с удивлением. Хотя наверняка он этим был приятно удивлен, так как такая минимизация бюрократических процедур ему все-таки во многом облегчила дальнейшую работу.

А о работе он думал постоянно. Помню, я как-то оказался в больнице, мне должны были ставить капельницу. Захожу в палату – и раздается: «Ой, молодой человек! Господь вас ко мне послал! Как я рад вас видеть!» – «Взаимно, Константин Ефимович!» – ошарашенно отвечаю я, увидев, что на другой кровати располагается мой профессор – уже под капельницей. И вот, лежим мы на соседних койках, мне уже тоже все эти трубки прилепили, а Константин Ефимович продолжает как ни в чем ни бывало: «Вы знаете, у меня сейчас со здоровьем стало похуже, меня сейчас вот должны еще в Химки далее направить. Вот не могли бы за меня лекции прочитать очникам? Очень я переживаю, как же они без лекций останутся…». – «Ну, Константин Ефимович, – отзываюсь я, – конечно, с радостью! Из уважения к вам прочитаю лекции». Потом он как-то так спохватился и говорит: «Я ведь полагаю, вам уже лет под 30?» – «Константин Ефимович! Мне уже под 50!!» – «Как так?! – изумляется. – Не может быть! Вы же совсем молодой!» То есть он и сам себя всегда намного моложе ощущал, и других воспринимал вот так – живо, ярко, с какой-то бодростью, не по-старчески, а по-мальчишески.

С ним рядом всегда было чувство перспективы – больших напряженных трудов, как и глубокое внутреннее удовлетворение от совместной работы. В свое время в 2014-м году была учреждена ведомственная награда Московской духовной академии медаль Святителя Филарета Московского в двух степенях – I-й и II-й. Константин Ефимович, поскольку он всю жизнь преподавал Катехизис святителя Филарета (Дроздова) и это был вообще его любимый предмет, награжден был этой медалью номер один I-й степени. А мне повезло, что я получил эту медаль номер один II-й степени, – и нас наградили в один и тот же день. Это просто какое-то было торжество – при том, что и сам святитель Филарет нами очень почитаем.

Это был образ взаимной сердечной любви, пример для молодых, как можно через годы пронести трепетное чувство друг к другу

Когда у Константина Ефимовича еще была жива его изумительная супруга Мария Константиновна, как же они умилительно вместе приходили в академию, такие уже почтенные люди в годах, – и всегда они шли под ручку. Это был такой образ единения и взаимной сердечной любви, пример для молодых, как можно через годы пронести такое трепетное чувство друг к другу. В академическом Покровском храме где-то так незаметно в сторонке они стояли и молились. Помню, как тяжело, глубоко переживал Константин Ефимович, когда Мария Константиновна преставилась. Это тоже для нас всех было поучительно. А потом он с таким благоговением, когда ее уже не стало, молился в алтаре. Стоял с палочкой в уголочке – и всё так же, как всегда, старался быть незаметным. Хотя, когда надо было, его присутствие в алтаре было очень кстати ощутимо. Сам я тогда исполнял послушание старшего иподиакона, и он мне был хорошим учителем и на этом поприще всегда мог деликатно, но четко что-то посоветовать, подсказать. Он же сам был долгие годы иподиаконом у приснопамятного Патриарха Алексия I (Симанского). И он прошел просто отменную школу иподиаконства. Так что он всегда был и оставался преподавателем – это педагог по призванию. Помню, как он мне много помогал в систематизации материала и оформлении кандидатской диссертации. Хотя и не он был официально у меня научным руководителем. Но Константин Ефимович как-то с любовью и очень внимательно ко мне отнесся.

 Как же Константин Ефимович любил студентов! Я вообще не помню, чтобы кто-нибудь из учащихся когда-либо обиделся на оценку, которую ему поставил Константин Ефимович, или чтобы он к кому-то невнимательно отнесся – этого быть не могло! В академии стал уже таким хрестоматийным примером случай, когда Константин Ефимович спрашивал на экзамене по Патрологии иеромонаха одной из Поместных Церквей, а тот как-то уж совсем плохо отвечал, а Константин Ефимович всё еще что-то выспрашивал да выспрашивал, как-то пытаясь его вытянуть… Он просто не умел ставить плохих оценок! А тут ответы были совсем никудышные… Тогда Константин Ефимович честно развел руками: «Вы знаете, молодой человек, я даже не знаю, какую вам оценку поставить…». Но тот не растерялся и так энергично, с таким резким южным акцентом вдруг и говорит: «Канстантын Эфымыч, я сагласэн на лубую оцэнку: хот пят, хот пят минус!» Смеялись все. Потому что это действительно было в точку: Константин Ефимович сам не любил ставить плохие оценки. Он как-то почти по-братски относился к своим ученикам.

На заседаниях Ученого совета, когда говорил Константин Ефимович, к его слову обязательно прислушивались, так как он говорил всегда по сути. Помню, докладывали информацию по каким-то текущим делам академии, это тот момент, когда собравшиеся, как правило, уже начинают между собою переговариваться, шуршать какими-то бумагами… И вдруг чей-то знакомый голос переспросил: «Это очень хорошо, что мы вручаем премии имени Патриарха Алексия I (Симанского) нашим студентам за успехи в образовании. А скажите, какую сумму? Что это за сумма?» И, услышав ответ, уже вижу, встает Константин Ефимович: «Разве может студент, удостоенный премии имени Патриарха Алексия I (Симанского), получать столько?.. Это даже не то что незначительная сумма, это же как-то совсем уж мало. Давайте будем из моей заслуженного профессора зарплаты отчислять на эту премию. Она не может быть такой мизерной. Это неправильно». И после этого его ходатайства премию увеличили, не за счет его зарплаты, но выплату повысили. То есть он чрезвычайно трепетно относился ко всем, заботился о студентах. Константин Ефимович постоянно оставался каким-то молодым, у него была удивительная память, он всех помнил, как родных. И это при той его колоссальной погруженности в исследования святых отцов, – он и там был точно свой среди своих, но и о нас он не забывал. И, надеемся, в своих молитвах не забудет.

Вечная память.  Ольга Орлова

17 декабря 2021 г.

 

https://pravoslavie.ru/143531.html

ОН ИЗБРАЛ ПОДВИГ СЛУЖЕНИЯ СВЯТОЙ ЦЕРКВИ

«Константин, но не Великий, Скурат, но не Малюта!»

Архимандрит Платон (Игумнов), преподаватель Московской духовной академии:

– Как будто бы совсем недавно наша академическая корпорация достойно чествовала заслуженного профессора академии К.Е. Скурата в связи с его днем рождения, провозглашая ему «многая лета». Как будто бы все давно свыклись с той неопределенно продолжительной и ничем не гарантированной ситуацией, когда человек весьма почтенного возраста, каким был Константин Ефимович, предельно скромно оценивает шансы ближайших жизненных перспектив, рассматривая свое существование на земле живых как ненадежную и хрупкую альтернативу исчезновению. И все же, несмотря на сложившееся положение дел, известие о кончине профессора К.Е. Скурата, который до последнего дня пребывал в бесконечно близкой и дорогой ему академии, не могло не поразить всех преподавателей и студентов своей неожиданностью.

Академия потеряла человека, который был достойным олицетворением прошлой эпохи

В лице профессора К.Е. Скурата академия потеряла человека, который был достойным олицетворением прошлой эпохи, принадлежал к блестящей плеяде профессоров второй половины минувшего ХХ века, ознаменованного в жизни Русской Церкви и Московской духовной академии сенью Первосвятительского омофора Святейшего Патриарха Алексия I. Слава К.Е. Скурата, как новая восходящая звезда, сияла в созвездии таких известных в нашей Церкви профессоров, как Д.П. Огицкий, А.И. Георгиевский, И. Н. Шабатин, В.Д. Сарычев, М.А. Старокадамский, Н. П. Доктусов, протоиерей Александр Ветелев, протопресвитер Виталий Боровой, архиепископ Волоколамский Питирим, протоиерей Алексий Остапов. Господь благословил профессора К.Е. Скурата завидным долголетием, и он, пережив всех своих сверстников, достиг преклонного возраста, преставившись на 92-м году жизни, почти как и Святейший Патриарх Алексий I.

 В Святом Крещении К.Е. Скурат получил имя святого равноапостольного Императора Константина Великого. Тайна имени заключает в себе метафизическую реальность, которая может быть вполне трансцендентной по отношению к эмпирической судьбе человека. Святейший Патриарх Алексий I, узнав, что его нового иподиакона зовут Константин Скурат, с присущим всем старинным аристократам остроумием заметил: «Константин, но не Великий, Скурат, но не Малюта!» Однако в судьбе профессора К.Е. Скурата характер его церковного служения был видимым образом отмечен молитвенным предстательством его небесного покровителя.

Молебен на начало учебного года в Покровском академическом храме МДА

Царствование Императора Константина Великого открыло миру новую эпоху, ознаменованную цивилизационным блеском Восточной Римской Империи, известной под именем великой и славной Византии, поражавшей воображение современников стройной системой догматического учения Церкви, нравственным превосходством этического учения Евангелия, богатством и глубиной патристического наследия, художественной одухотворенностью и изысканностью византийского литургического обряда, внешним могуществом, блеском и благолепием основанного Константином Нового Рима. Избранный Константином Великим политический курс предопределил на целые тысячелетия характер мирового исторического развития, а великое культурное наследие Византии стало достоянием человечества, вошедшим в руководства по истории Древней Церкви, догматическому богословию, византологии, патристике, церковному искусству, в те программные курсы, многие из которых читал в академии профессор К.Е. Скурат. Многочисленные церковно-исторические и богословские темы постоянно привлекали внимание профессора К.Е. Скурата как ученого исследователя и систематизатора и нашли отражение в его кандидатской, магистерской и докторской диссертациях, отдельных монографиях, научных статьях и многочисленных церковных публикациях.

Широкому мировоззренческому кругозору профессора К.Е. Скурата была ведома история мира, обусловленная сверхисторическими событиями, включающими пророческую весть, Пришествие Бога в мир, апостольское благовестие, распространение Христианской Церкви, феномены блистательной Византии и Святой Руси, новое религиозное возрождение в России и приближение мирового Апокалипсиса. К.Е. Скурат прошел большой жизненный путь, родившись в Польше, входившей до 1917 года в состав Российской Империи, получил школьное образование с изучением Закона Божия, как было в дореволюционной России, пережил невзгоды и ужасы Великой Отечественной войны. Он исполнил крещенский обет решительного и бескомпромиссного следования за Христом, восприняв Его глубинный зов, который он никогда не угашал в своей пламенной и благородной душе, считая высшим жизненным идеалом верность Богу и правде Его. Он избрал веру и благочестие, избрал подвиг служения Святой Церкви как свое высшее жизненное предназначение. Подобно древнему патриарху Аврааму, он оставил дом и отечество свое и устремил свои стопы в академию у Троицы, древний вертоград духовного просвещения. К нему можно отнести слова, которые С. Кьеркегор отнес к Аврааму: «он оставил позади свой земной рассудок и взял с собою свою веру». Здесь, в древнем центре монашеской жизни, он увидел землю, освященную стопами аввы Сергия, чудесный архитектурный ансамбль, созданный его учениками и преемниками, и смиренно вошел в «большую келлию» преподобного Сергия – в Московскую духовную академию.

 

Здесь для него открылись новые, неведомые ранее горизонты духовной жизни, здесь он воспринял христианство как весть о новой реальности, которая делает возможным исполнение сущностного бытия. Свое пребывание в академии он расценивал как подарок судьбы, как исключительную и ни с чем несравнимую привилегию. Он был погружен в благодатную и живоносную стихию почитаемых Церковью святых – мужей апостольских, христианских апологетов, византийских, вселенских и русских святых. Он с глубоким и трепетным благоговением чтил преподобного авву Сергия, любил святителя Филарета Московского и праведного Иоанна Кронштадтского, почитал своим покровителем в учебных трудах мученика Иоанна Попова, профессора патрологии дореволюционной императорской Московской духовной академии. Благодаря своей глубокой богословской эрудиции, своей причастности к вселенскому опыту Церкви он понимал, что современный прогресс со всем его блеском, со всеми его прорывами, открытиями и достижениями есть не что иное, как расставание с эпохой классической культуры прошлого, как закат простого и ясного патриархального уклада прежней жизни перед мраком неизвестного будущего. В глубине души он был человеком прошлого века, был современником, свидетелем и участником тех событий и процессов, которыми была наполнена жизнь академии в прошлом веке, в ее динамической отзывчивости к тому, что было актуально и значимо в сознании Церкви.

Профессор К.Е. Скурат был участником богословского экуменического диалога с Церквами Запада, был участником научно-богословских конференций, проводимых в России и за рубежом, принимал участие в проведении различных юбилейных торжеств, таких, как 100-летие освобождения Болгарии от османского ига (1978), 1100-летие преставления святого равноапостольного Мефодия, учителя Словенского (1985), 300-летие Славяно-Греко-Латинской академии (1985), 1000-летие Крещения Руси (1988), 600-летие преставления преподобного Сергия (1992). Главным своим призванием профессор К.Е. Скурат полагал чтение лекций для студентов бакалавриата и магистратуры и научное руководство выпускными квалификационными работами и кандидатскими диссертациями. Под его руководством огромным сонмом выпускников академии были написаны и успешно защищены диссертации на соискание ученой степени кандидата богословия. Своими высокими профессиональными качествами, своей обширной эрудицией, своим внимательным и благосклонным отношением к студентам, своей простотой, отзывчивостью и искренностью профессор К.Е. Скурат снискал среди многих десятков поколений выпускников академии глубокое и заслуженное уважение, искреннюю признательность, благоговейное почитание и сердечную благодарность.

Светлый образ профессора К.Е. Скурата как кроткого, мудрого и смиренного труженика на поприще духовного просвещения и отечественной богословской науки, как благодатного наставника, учителя и друга навсегда останется в памяти всех тех, кому Господь судил быть в этой жизни его учеником, сотрудником, духовным собеседником или читателем его достохвальных трудов, написанных им во славу Святой Единосущной и Живоначальной Троицы, Отца, Сына и Святаго Духа. Вечная память дорогому и незабвенному Константину Ефимовичу!

Щемящая боль милующего жалеющего всех сердца

Протоиерей Максим Козлов, председатель учебного комитета Русской Православной Церкви, настоятель храма Преподобного Серафима Саровского на Краснопресненской набережной, Москва:

– С Константином Ефимовичем Скуратом я познакомился где-то в первой половине.

1980-х годов. Я тогда учился в МГУ и внештатно сотрудничал с Издательством Московской Патриархии. Курсовые я уже старался брать по церковной тематике. А книги для таких работ тогда достать было чрезвычайно сложно. Даже те редкие издания, что имелись, были где-то запрятаны по спецхранам центральных библиотек, и получить их на руки было практически невозможно. Мой духовник – священник храма Пророка Илии Обыденного, приснопоминаемый протоиерей Александр Егоров – к тому времени был уже много-много лет как знаком с Константином Ефимовичем, и он обратился к нему с просьбой взять для студента университета две-три книжки, которые мною были названы. Я, конечно, с удивлением, радостью и глубочайшей признательностью, помню, воспринял, что этот почитаемый всеми профессор помог вдруг, не посчитавшись со своим временем, этому вовсе незнакомому ему юноше. Хотя в те годы контакты с молодежью по факту «религиозной пропаганды», а тем более снабжение религиозной литературой, вообще-то отслеживались, и за это можно было поплатиться... Вот так мы и познакомились. Я потом с благодарностью вернул эти книги, и с тех пор уже знал, что вот этот профессорского вида человек, который бывает на службах в Обыденском храме, и есть профессор Московской духовной академии Константин Ефимович Скурат.

Когда потом, 30 августа 1985 года, я впервые приехал на Ученый совет в Московскую духовную школу, первый, кто в профессорской подошел ко мне, был Константин Ефимович Скурат. До сих пор храню в памяти эти его теплые благопожелания: «Все получится, – сказал он. – Я очень рад, что к нам приходят молодые люди из МГУ». И это были не просто дежурные фразы, ты действительно и потом постоянно чувствовал его поддержку и знал, что если только возникнет какой-либо вопрос или недоумение, он всегда тебе во всем поможет разобраться, подскажет и сориентирует. Помню, как я сдавал ему Катехизис. Не знаю, говорят, что он весьма строго спрашивал, хотя на себе я этого не ощутил, он скорее, – уверен, что всех студентов, – расспрашивал с большим расположением. Помню, как меня воодушевила пятерка, полученная у профессора.

Мы не только вместе впоследствии трудились в Московской духовной академии, но и пересекались в зарубежных поездках, – дважды были вместе на собеседованиях в Германии и т.д. Помню, как-то отметил для себя, что вот Константин Ефимович – один из тех немногих ученых, кого можно просто по пальцам одной руки пересчитать, чьи доклады читались тогда от лица нашей Церкви на самых разных конференциях и встречах, вплоть до самого высокого уровня, – это были либо его собственные выступления, либо сообщения, подготовленные им для кого-то из видных церковных иерархов. Его трудоспособность всегда была колоссальной. Многие его работы изданы, хотя не все. Это десятки и десятки книг, сотни статей. Он всю свою жизнь посвятил церковной науке, просто неустанно возделывал ту ниву, на которую Промыслом Божиим был определен.

Константин Ефимович был человеком настоящего, без какой-либо фальши и автоматизма, ежедневного благочестия. Для него невозможно было приехать в лавру из дома или с дачи на электричке и пойти преподавать, не поклонившись прежде мощам преподобного Сергия в Троицком соборе. Тихо, спокойно, в общей очереди, подходил, молился… И это было все естественно, не на показ: «делай, как я». В этой скромности и кротости и был его главный урок для многих поколений – и студентов, и преподавателей нашей духовной школы.

Он всегда был открыт к дискуссии, готов был учитывать другие мнения

Это человек, который никогда себя ни в чем не выпячивал. Хотя уж он-то имел право – по своим заслугам, по возрасту, по статусу и кругу лиц, с кем он общался – на многоразличные преимущества, но ничего никогда не выгадывал для себя. Он переживал всегда за само дело – за науку, за преподавание, но трудился наравне со всеми. То есть трудился-то он во многом и более других, но ни в чем себя не выделял. Не было ни у кого ощущения, что вот, великий Скурат зашел, и все сразу начинали робеть, надо было склониться, посторониться, уступить… Воздать честь старшинству, учености, заслуженности. Как-то это все происходило в другом духе. Никто не боялся высказать свою точку зрения при нем, даже если она была отличной от суждения почитаемого всеми профессора. Он всегда был открыт к дискуссии, готов был учитывать другие мнения, хотя буквально по каждому вопросу у него была своя четкая, определенная позиция, и он ее прямо высказывал, но ни над кем из молодых, неопытных он не довлел, предоставляя свободу поиска истины. Он никому не затыкал рот. Разве что мог отказаться что-либо слушать. Однажды на одной из конференций кто-то из коллег помоложе позволил себе рассказать неудачный анекдот, который не был кощунственным, но там как-то были помянуты библейские лица… И рассказывающий даже не чувствовал неуместности подобных юмореск. Но Константин Ефимович тут же закрыл уши: «Ну, вот не надо при мне это рассказывать! Нельзя Священное Писание обращать в шутку!» Это было непосредственное движение его чистой, глубоко верующей души – очень поучительное для всех, кто при этом присутствовал.

Еще одна очень важная черта Константина Ефимовича – будучи десятилетиями членом корпорации Московской духовной академии и в то же время общаясь с огромным количеством иерархических лиц, как в Патриархии, так и на местах управляющих в епархиях Русской Православной Церкви, он никогда ни к каким интригам не был причастен. Это было люто ему чуждо: в глаза человеку говорить одно, а за его спиной иначе. Он был кристально честен и искренен со всеми. И нелицемерно ко всем добр.

Он был кристально честен и искренен со всеми. И нелицемерно ко всем добр

Он был не по дед-морозовски добреньким, а именно в самой глубине души к каждому относился с теплом и сочувствием. Как же он всегда радовался, замечая мягкость, добросердечие в другом человеке. И как огорчался, когда с очевидностью видел другое – если среди коллег начинались разборки, раздоры, острые выяснения отношений... Если он сам слышал что-то нелицеприятное о ком-то из коллег или студентов, он прямо плакать готов был, – и, может быть, действительно плакал, когда мы не видели. Вот такая его всегда отличала щемящая боль милующего, жалеющего всех сердца. Это тоже нечто очень поучительное, и это куда как более действенное средство коснуться совести самого человека, чем поучать его или дисциплинарно с него что-то взыскивать, – когда кто-то узнавал о реакции на его слова или поступок Константина Ефимовича, он, даже до того, бывало, пребывая в ожесточенном состоянии, вдруг приходил в себя, просил прощения, каялся.

В последние годы жизни, когда здоровье Константина Ефимовича уже подводило его, – хотя он до последнего продолжал писать и преподавать, – просто даже уже само его присутствие в академии, когда он придет с палочкой, пройдет по коридорам, зайдет в профессорскую, зайдет в храм, пообщается со студентами, было таким укрепляющим, объединяющим, стержневым для всей нашей духовной школы. Конечно, физическое его отсутствие с нами нам всем теперь в академии еще предстоит пережить, но каждый из нас, его учеников и коллег, всю жизнь будет молиться за него, помнить его образ, подвижничество, в меру своих сил подражать ему. А сам Константин Ефимович, верим, продолжит молиться за всех нас и все также будет опекать свою родную академию, служению которой он посвятил всю свою жизнь.

От него веяло миром

Протоиерей Василий Воронцов:

– В начале 1974–1975 учебного года я, студент I-го курса Московской духовной академии, впервые встретился с Константином Ефимовичем Скуратом на уроке по Патрологии. Занятию предшествовало знакомство с личным составом курса. Называя фамилию студента (который поднимался со своего места и по-армейски произносил: «Я!»), Константин Ефимович оценивающим взглядом смотрел на него и затем предлагал сесть. После «переклички» началась лекция.

Запомнились самые первые впечатления от общения с ним. От него веяло миром. Спокойный, деликатный, с уравновешенной речью, он невольно вызывал уважение к себе. Очередная тема занятия раскрывалась им на основе заранее приготовленного конспекта. Простыми средствами добротного русского языка излагались сведения о святых отцах Древней Церкви, раскрывалось содержание их творений и непременно отмечалась их практическая значимость в христианской жизни.

 Константин Ефимович любил дисциплину, дорожил временем. И нам, ученикам, часто напоминал об этом. Но, несмотря на требовательное отношение к студентам, у него не было жесткости, а это всегда ценилось молодыми людьми, которые, впитывая преподаваемые знания, всегда искали поддержки, сочувствия и молитвенной помощи. Он часто напоминал нам о том, что хозяин у нас здесь – преподобный Сергий и что у него нужно искать духовной помощи.

У студентов, опоздавших на урок, Константин Ефимович всегда спрашивал – почему опоздал? Ему небезразлично было отношение студента к своим обязанностям в духовной школе. Он хотел видеть в нас не только добросовестных учащихся, но в первую очередь добрых христиан – честных, благочестивых, дорожащих святостью обители преподобного Сергия. Знать причину опоздания студента нужно было ему для правильной оценки этого факта. И студенты учитывали этот настрой преподавателя, стараясь не нарушать заведенный порядок.

Как-то наш сокурсник, несший послушание в церковной лавке, сильно опоздал на урок. Константин Ефимович спросил: «Георгий, вы откуда?» Тот смущенно ответил – «Из ящика!» Все студенты, конечно, поняли смысл ответа (лавку обычно называли «свечным ящиком»). Но комичный ответ вызвал взрыв смеха. Константин Ефимович переспросил – «Из какого ящика?» И, услышав ответ – «Из свечного!», тоже засмеялся. Но тут же продолжил лекцию.

Педагогический такт дорогого нашего учителя и наставника побуждал его действовать мудро – не допускать расхлябанности и в то же время не проявлять бесчувственной суровости, которая, как правило, опирается на бездушное понятие справедливости.

При обсуждении любой важной темы Константин Ефимович опирался исключительно на Священное Писание и на творения святых отцов. Новые веяния в богословии он не принимал. К трудам западных исследователей относился очень осторожно.

Однажды я спросил его – как понимать авторство псалмов Псалтири? Дело в том, что существуют разные суждения на эту тему. Отдельные исследователи усматривают хронологические нестыковки в написании некоторых псалмов. Константин Ефимович ответил: «Понимать нужно так, как об этом говорит святитель Иоанн Златоуст». И тут же пояснил – Давид, будучи богодухновенным писателем, часто говорит о грядущих событиях, свидетелем которых он не был. Например, псалом 136-й представляет собой описание жизни евреев в вавилонском пленении, которое случилось несколько столетий спустя после Давида. Но на то он и пророк Божий, чтобы предвидеть будущее израильского народа.

Подобное доверие нашего учителя к Священному Преданию Церкви передавалось молодым студентам. И я сам до сих пор благодарен Константину Ефимовичу за его крепкую веру, благочестивый настрой, за его заботу о том, чтобы воспитанники духовных школ, усваивая различные знания в области богословия, полагались не на заманчивые мысли отдельных ученых исследователей, а на святоотеческий разум, запечатленный в многочисленных творениях подвижников веры и благочестия, изучением которых он и сам занимался всю жизнь.

Ольга Орлова

21 декабря 2021 г.

 

https://pravoslavie.ru/143579.html

СКРОМНЕЙШИЙ ЧЕЛОВЕК, ЧЬИ ЖЕЛАНИЯ ИСПОЛНЯЛ САМ БОГ

«О людях всегда нужно говорить хорошо»

Епископ Звенигородский Феодорит, ректор Московской духовной академии:

– Константин Ефимович Скурат – заслуженный профессор Московской духовной академии и неустанный труженик Церкви Христовой. Он за свою долгую и плодотворную жизнь стяжал много почетных званий: доктор церковной истории, доктор богословия и т.д. Но есть среди этих званий одно неофициальное, которое, пожалуй, стоит превыше всех: его называли «совестью Московской духовной академии». Ни о ком другом не говорили так. Почему же его так называли? Может быть, он кого-то обличал? У нас, конечно, у всех есть пороки, за которые следовало бы нас обличать. Но – нет: те, кто хорошо знал Константина Ефимовича, понимают, что это не свойственно его характеру. Каким же образом он был совестью МДА? Да просто самой своей жизнью и своим кротким словом он задевал струны души человека. Каждый начинал невольно сравнивать свое мировоззрение с тем, как относится к людям, к событиям Константин Ефимович, – а он о всех и всегда говорил хорошо.

У него была такая жизненная установка: видеть в человеке самое лучшее

Хотя, конечно же, объективно понимал, кто в чем неправ, но у него была такая жизненная установка: видеть в человеке самое лучшее. Однажды, интересуясь историей Церкви 1970–1980-х годов, будучи еще иеромонахом, я спросил его об одной известной в Церкви личности, о которой до этого я слышал нелестные отзывы. Константин Ефимович сразу сказал: «Отец Феодорит, какой же это был замечательный человек!» Я был изумлен… А Константин Ефимович тем временем продолжал говорить об уникальных положительных сторонах характера этого человека, и было видно, как он переживает о том, чтобы память к тому времени уже почившего ни в коем случае не была запятнана. Когда Константин Ефимович писал свои воспоминания, я ему говорил: «Будете всё писать? Всякое ведь было…» – и он отвечал: «Нет, всё писать не буду. Ни за что не напишу плохое. О людях всегда нужно говорить хорошо». Даже о печально известном украинском расколоучителе он говорил с болью в сердце. Они же ровесники и даже вместе работали одно время. Константин Ефимович не оставлял надежды и на его покаяние.

Такое отношение к людям роднило Константина Ефимовича со святыми отцами, деятельному изучению наследия которых он и посвящал свою жизнь. Вспомните преподобного Макария Великого: когда его ученик, обогнавший было учителя, оскорбил жреца, преподобный, идя следом, этого же служителя языческого культа похвалил: «Вот раннее утро, а он уже трудится!» – хотя тот нес дрова в свое капище. Но, услышав приветствие преподобного, сбросил с плеч вязанку и изъявил желание креститься. Насколько же доброе слово может изменить человека! И Константин Ефимович за годы своей жизни понял этот духовный закон: только доброе отношение меняет людей. И так многих из нас менял к лучшему. Не погрешу сказать, что он своим поведением уподоблялся Самому Господу нашему Иисусу Христу, Который Своей всепрощающей милостью обращал грешников к покаянию. Константин Ефимович о всех всегда говорил хорошо. А значит, и пред Господом Богом он обо всех будет так свидетельствовать.

Уже по смерти Константина Ефимовича мой знакомый сказал, что Собор Радонежских святых пополнился еще одним святым.

Награждение Константина Ефимовича Скурата

медалью святителя Филарета Московского I степени

Мой знакомый сказал уже по смерти Константина Ефимовича, что Собор Радонежских святых пополнился еще одним святым. Думаю, никто из знавших Константина Ефимовича не будет с этим спорить. Он был скромен, он был светел. Его душа сияла благодатью Божией. Он был удивительно послушным Церкви человеком. Все отмечали, что, несмотря на свой солидный возраст, он с благоговением брал благословение у тех, кто годился ему в правнуки. Я однажды спросил у него, почему он так трепетно относится в том числе и к совсем недавно рукоположенным священникам? «Они же молоды!» – вырвалось у меня. «Они-то молоды, – ответил он. – А их сану уже 2000 лет…» Вот такая мудрость! А как-то он ко мне пришел и сказал, что хотел бы предстать пред Господом в возрасте святого праведного Иоанна Кронштадтского, так как родился в 1929 году – спустя ровно 100 лет после святого. «Я уже готовился к своему исходу…», – говорит, на что я ему пожелал: «Прожить не менее меры вашего учителя – Святейшего Патриарха Алексия I». – Он так посмеялся и говорит: «Ну, можно хотя бы годом поменьше. Он – Святейший, а кто я?». Но удивительно, что так всё и получилось. Константин Ефимович прожил ровно на год меньше своего учителя.

Это долгая жизнь, и дай Бог столько прожить каждому. Но Господь дает долгую жизнь только тем, кто умеет правильно распоряжаться временем. Я помню, как Константин Ефимович, будучи уже глубоким старцем, далеко за 80, говорил: «Отец Феодорит, как же хочется еще побольше сил, надо вот труды святого праведного Иоанна Кронштадтского еще переработать…» Он любил работать! Любил писать. Любил изучать. Любил учиться – не только учить, но и учиться. Жизнь и труды Константина Ефимовича – для всех нас пример служения делу Божиему.

Что Константин Ефимович завещал исполнить своим последователям?

Митрополит Тверской и Кашинский Амвросий:

– За те без малого 70 лет, что Константин Ефимович преподавал в Московской духовной академии, он так или иначе воспитал практически всю нашу Церковь и многих представителей Поместных Церквей. Вряд ли в нашей Церкви найдется православный, на чью жизнь хотя бы опосредованно – но неизменно положительно – не повлиял бы этот труженик на ниве Христовой. Причем это сейчас мы воздаем ему почет и уважение, а начинал он свое служение тогда, когда о Церкви и Боге опасно было даже в близком кругу говорить, не то, что преподавать, публиковаться. Но он исповеднически встал на эту стезю.

Его многочисленные работы были частью голоса Русской Церкви, даже когда богоборческая власть всё еще выстраивала вокруг Церкви Христовой стены отчуждения, его свидетельство о Боге, о жизни евангельской по учению святых отцов касалось сердец, иных воспламеняя на ревностное служение в проповеди и у Престола, других еще только обращая ко Христу. Он действительно жил в духе церковного преемства и сохранения Священного Предания и нас всех учил этому.

Он не только знаниями с нами делился – он нас своим примером к жизни по вере во Христа Распятого и Воскресшего приобщал

Когда Константин Ефимович на занятиях по Катехизису произносил наизусть слова из Священного Писания, произносил он их так, что было совершенно ясно: он без какого-либо вообще остатка всей своею душою, сердцем, умом, крепостию верит в Воскресение Христово и во всё, что в Писании написано, – абсолютно. Он не только знаниями с нами делился, он нас вот к такой глубине веры и жизни по вере во Христа Распятого и Воскресшего приобщал.

 С Константином Ефимовичем мы продолжали переписываться. Последнее письмо я получил от него примерно месяц назад. Он всегда жил своей родной и любимой академией и памятью о своей любимой супруге Марии Константиновне. «Через 42 дня, – написал он мне 8 ноября, – исполняется 5 лет со дня ее ухода в мир иной. Помяните, пожалуйста, мою родненькую Марию…» Теперь у Господа они встретились. Ныне души их со Христом.

Потому что и в этой жизни они были невероятно кроткими, смиренными тружениками, жившими искренними, чистыми верой и молитвой, со всеми имели мир. Константин Ефимович – поистине праведник наших дней.

Когда уже засыпали могилу, рядом со мной у ее кромки стоял студент. Он рассказал мне, как буквально недавно встретился с Константином Ефимовичем и, спросив: «Как вы?», – получил ответ: «Я уже чувствую, что скоро перейду в мир иной. Но вы знаете, у меня есть такое глубокое убеждение, что я умру тогда, когда появятся те, кто сможет преподавать так же, как и я преподавал вам». Я желаю, чтобы в нашей альма-матер возрастали такие же, как Константин Ефимович, христиане и становились такими же, как он, преподавателями, – чтобы все мы и верили, и учились, и учили, и друг к другу относились так же, как он нам всей своей жизнью заповедал.

Вечная и благодарная ему память.

Беспощадная война греху и принятие каждого человека

Протопресвитер Владимир Диваков, секретарь Патриарха Московского и всея Руси по городу Москве, настоятель храма Вознесения Господня у Никитских ворот («Большое Вознесение»):

– Константин Ефимович – педагог от Бога. Я учился в первом классе семинарии в 1956 году, он у нас еще тогда преподавал Катехизис. Для кого-то это скучный предмет, многое надо учить… Поэтому ученики по-разному к этой дисциплине относятся, в большинстве своем не очень любят. Но Константин Ефимович умел преподавать так, что слушали мы его всегда с удовольствием. Он даже сухие данные излагал так живо и образно, что заслушаешься. Мог приободрить аудиторию, отозвавшись о чем-то из текущих событий или даже о ком-то из нас с юмором. Шутил он по-доброму и на нейтральные темы, ни в коем случае не по поводу изучаемого материала. Он умел разграничивать сакральное и профанное, и это важное качество для любого христианина, а тем более для будущих священников. Наставлял нас в вере самим своим примером.

Константин Ефимович нетерпимо относился к шпаргалкам. Он даже заплакать мог: «Кого же вы обманываете? Вы же будущие священники…»

Это просто кристально честный и невероятно искренний человек. Тех, кто не живет на такой высоте требовательности к себе, такие люди, как Константин Ефимович, могут даже как-то раздражать, самой своей жизнью обличая их несовершенства. Может быть, даже эта брань его сподвигала к той незлобивой кротости и смирению Христову (Мф. 11: 29), которыми он, безусловно, обладал. Например, Константин Ефимович нетерпимо относился к шпаргалкам. Он даже заплакать мог: «Кого же вы обманываете? Вы же будущие священники…» Как-то на Ученом совете Академии он предложил: «Давайте объявим беспощадную войну шпаргалкам», – на что один из профессоров тут же сострил: «Не нами это придумано, не нам и отменять». Вроде как все посмеялись, на том для всех дело и закончилось… А Константин Ефимович прямо мучился от какой-либо неправды: «Как же такое допустимо, да еще и в духовной школе?». Все-таки он старался с этим несоответствием бороться – для блага самих же воспитанников.

Константин Ефимович с любым человеком мог найти общий язык, каким бы кто ничтожным в глазах окружающих ни был. Он убеждал нас, что в каждом человеке есть что-то хорошее. Надо просто уметь рассмотреть в любом тот талант, который дан ему Господом, какую-то чистую драгоценную грань личности, изумительную черту характера. Вот Константин Ефимович обладал этим искусством видеть прекрасное в людях, как и не сосредотачивать внимания на недостатках. Он никого не осуждал, обо всех старался отзываться учтиво, с благорасположением. И тем самым пестовал в других всё самое лучшее, и нас всех ориентировал видеть в собрате – даже младшем, которому еще многое предстоит в жизни познать и понять – образ Божий. Порою священника только рукоположат, а Константин Ефимович к нему с таким трепетом подходит, благоговейно берет благословение. Это и всех нас как-то воодушевляло на братское взаимоуважение, любовь о Господе.

В нем действовала та самая преобразующая сила любви, которая замечает и тем самым преумножает всё достойное

В нем действовала та самая преобразующая сила любви, которая замечает и тем самым преумножает всё достойное. Оттого-то рядом с такими людьми всем алчущим и жаждущим правды (Мф. 5: 6) становится жить светлее и трудиться легче. Все, кто соприкасался с Константином Ефимовичем, чувствовали эту живительную, подчас воскрешающую энергию его кроткого участливого внимания. Подчас он на кого-то и с жалостью смотрел, но не с уничижающей, а сострадающей, – это поистине Христовы качества, которые, укрепляясь чтением не только Священного Писания, но и творений святых отцов, Константин Ефимович и стремился в своей жизни воплощать. Царствие Небесное рабу Божиему Константину. Вечный покой.

Ответ святого

Епископ Скопинский и Шацкий Питирим:

– В Московскую духовную семинарию я поступил в 2000 году. Прошло всего три месяца с тех пор, как я узнал о кончине своего духовного отца, кавказского пустынника иеромонаха Гавриила (Крылова). Отец Гавриил привел меня, 28-летнего парня, к Богу. Три с половиной года, как Христос со своими учениками, готовил меня мой духовник к будущей непростой жизни, закладывал духовный фундамент, на котором потом мне предстояло выстраивать храмину моей души. Весть о кончине духовного отца была неожиданной и горькой. Мы осиротели. Казалось, что никто и никогда не сможет заменить нам «нашего батюшку».

Я очень переживал, что опозорюсь перед учителем, который даже своим внешним видом напоминал мне моего духовника

И вот с этой тоской от разлуки с духовником я оказался за семинарской партой в 1а классе, будучи уже 33-летним вполне зрелым человеком среди юнцов, только что покинувших школьную скамью. Самые большие усилия мне приходилось прилагать при изучении Катехизиса, который преподавал Константин Ефимович Скурат. Мои юные одноклассники без особых затруднений выучивали короткие цитаты из Священного Писания, которыми изобилует «Пространный катехизис» святителя Филарета Московского. Наш почтенный преподаватель знал его весь наизусть и нас приучал к добросовестному запоминанию как самого священного текста, так и толкований святителя Филарета. Если с толкованиями у меня проблем не возникало, то с зубрежкой, особенно апостольских отрывков, была беда. Я очень переживал, что опозорюсь перед учителем, который даже своим внешним видом напоминал мне моего духовника, по которому я очень скучал. Помню, как молился тогда, чтобы Константин Ефимович пожил подольше, чтобы как можно больше студентов стали его учениками. И этот страх, что он может умереть, как мой батюшка, не покидал меня все последующие годы моего знакомства с Константином Ефимовичем, когда я уже сам стал преподавателем, а потом и ректором Московской духовной академии.

 Я всегда очень трепетно и нежно относился к любимому учителю – только бы он еще пожил! Милость Божия – быть учеником такого Учителя. И из всех многочисленных удивительных, исполненных духовной мудрости наставлений Константина Ефимовича мне особенно ярко запомнилось самое первое, данное именно тогда, когда я был еще студентом начального курса семинарии. Преподаватель разъяснял нам догматическое учение о Пресвятой Троице, и меня неожиданно поразила мысль, что ни Бог, ни Богоматерь, ни все святые, находящиеся в раю, не испытывают уже никакой скорби или огорчения. «Как же так! – дерзко возразил я учителю. – Неужели Матерь Божия, глядя на бесчисленные страдания несчастных людей на земле, остается безмятежной и спокойной? Ведь и на иконах мы видим Ее зачастую печальной и скорбящей!» Помню, как меня тогда поразил мудрый ответ Константина Ефимовича на этот мой «проклятый вопрос»: «Богородица, как и все святые угодники Божии, находит радость и утешение в молитве к Богу. И молитва эта преисполнена такой силы и благодати, что никакие ужасы земной жизни, никакие страдания, никакая боль не могут поколебать потоки Божественной любви, изливающейся из сердца Царицы Небесной – сердца, вмещающего в себя все эти скорби, беды и страдания человеческие». Это был ответ святого человека, который сам познал силу молитвы, претворяющей скорбь в радость.

Когда я был уже студентом академии, меня очень волновал вопрос о притязаниях Константинопольского Патриарха на зарубежные диаспоры. И в разговоре с Константином Ефимовичем выяснилось, что у него еще в 1989 году в Журнале Московской Патриархии (ЖМП) вышла статья «Константинопольский Патриархат и проблемы диаспоры», где автор на основе исторических документов доказывал, что 28 правило IV Вселенского собора не расширяет права Вселенского Патриархата на все заграничные приходы, а, наоборот, ограничивает эти притязания только тремя диоцезами – Понтийским, Асийским и Фракийским. Три десятилетия назад Константин Ефимович провидел угрозу усиливающихся папистских амбиций Вселенского патриарха…

>Девяностолетним старцем он пешком ходил три километра от дома до станции на электричку, чтобы добраться до академии

В научных трудах Константина Ефимовича Скурата поражает ясность изложения при строжайшей дисциплине мысли. Я был свидетелем, как кропотливо и скрупулёзно автор выверяет уже написанный им текст, прежде чем отдать его в печать. В русской патрологии не было ему равных по глубине и широте исследования. И при всех своих почетных званиях и научных степенях он был самым скромным человеком, которого я встречал в жизни. Его простой деревенский дом в Радонеже, где он жил со своей дорогой супругой Марией и сыном Алексеем, был беден всем, кроме книг. Заслуженный профессор сам, пока были силы, обрабатывал землю на участке, выращивая овощи, ягоды, сам же чистил зимою снег. Девяностолетним старцем он пешком ходил три километра от дома до станции на электричку, чтобы добраться до академии. В лавре он первым делом шел к мощам преподобного Сергия Радонежского, испрашивая благословение на предстоящий день. Когда не успевал сразу, то после обязательно изыскивал возможность приложиться к мощам преподобного. И даже когда его в последний раз увозили на скорой после сердечного приступа, он умолил врачей разрешить ему попрощаться с Игуменом Земли Русской, но уже в сам собор его, лежачего, не стали вносить, а дали на близком расстоянии к собору обратиться с горячей молитвой к любимому святому. Я уговаривал Константина Ефимовича согласиться, чтобы его забирала из дома академическая машина и привозила в академию, но он напрочь отказался: «Пока хожу пешком эти три километра, я живу», – говорил старец. И вот пандемия сбила его с жизненного ритма, изоляция пагубно сказалась на его физическом здоровье…

 Я чувствовал сердцем, что меня Константин Ефимович любил. И мне было немного стыдно, что человек такой святой жизни проявляет ко мне столько внимания и заботы. Запомнился один случай, когда мне стало очень неловко от похвалы, которой я неожиданно удостоился от своего любимого учителя. Мои одноклассники по академии собрались в лавре на юбилей выпуска. Я тогда был епископом Душанбинским и Таджикистанским. А большинство священников, прибывших на юбилей в Сергиев Посад, служили на московских и подмосковных приходах. И вот мы выстроились для общего фото на улице, и вдруг из дверей академии вышел Константин Ефимович. Мы попросили его к нам присоединиться. И после фотосессии Константин Ефимович вдруг сказал: «Вы-то (обращаясь к московским священникам) так, ничего особенного не делаете, а вот у него (указывает на меня) – настоящий подвиг». Я готов был сквозь землю провалиться от смущения. Трудно, конечно, было в Таджикистане, особенно в первое время, но как какой-то подвиг это не осознавалось. Я привозил из Таджикистана в домик в Радонеже лимоны и черешню, каких у нас в средней полосе России не бывает. Тогда еще здравствовала супруга Константина Ефимовича, Мария, и они угощали меня чаем с пирогами. Очень он любил свою Машу. Когда она ушла в мир иной раньше него, очень было тревожно – как он перенесет эту разлуку. И, надо сказать, он очень мужественно пережил утрату, просил только молиться за нее, усопшую, и за него, живого.

К нерадивым студентам Константин Ефимович был принципиально строг – кто-то вспоминает, что он ставил одни пятерки, но знаю, что мог и двойку поставить, и до защиты квалификационных работ не допустить, а за плагиат – так и вовсе полный разрыв отношений. Не переносил обман, расстраивался до слез. Но когда видел чистосердечное раскаяние, прощал сразу, с радостью и слезами! Чистый, светлый, святой человек! Этот светильник, так долго светивший в стенах родной академии, погас. Как же нам будет не хватать этого тихого, ясного, живого, врачующего света!

Как на Константине Ефимовиче Скурате исполнилась воля Божия

Протоиерей Владимир Чувикин, настоятель храмов Николо-Перервинского монастыря, почетный ректор Перервинской духовной семинарии:

– Вспоминаю годы моей учебы в семинарии, академии. Константин Ефимович тогда у нас преподавал Патрологию. А это такой предмет, который можно постигнуть только под началом того, кто сам его своей собственной жизнью освоил, – говорят же, святоотеческие творения надо «читать жизнью». И хотя это сложнейшая дисциплина, у такого добрейшего преподавателя мы все имели по предмету пятерки. Насколько помню по зачеткам знакомых мне ребят, ниже он оценок никому не ставил. Хотя, может быть, это нам всем большой аванс… Бывало, конечно, что учащийся совсем уж ничего не мог ответить – мало ли, какие у кого обстоятельства сложились, – но тогда Константин Ефимович никакую оценку и не ставил: «Потом придешь и ответишь».

Оказавшись в лавре, тогда еще совсем молодой Костя взмолился: «Господи! Если есть на то святая Твоя воля, то оставь меня здесь навсегда!»

Помню, когда мы впервые в Перервинской семинарии в 2004 году провели Платоновские чтения, Константин Ефимович приехал к нам, прочитал доклад. «Митрополит Платон, его жизнь и деятельность» – это была первая тема, которую ему дали, оставив по кафедре Истории Русской Церкви после окончания академии в качестве профессорского стипендиата. Кстати, только лишь приехав в самом начале 1950-х годов в Свято-Троицкую Сергиеву лавру (сам он родом из Белоруссии), тогда еще совсем молодой Костя взмолился: «Господи! Если есть на то святая Твоя воля, то оставь меня здесь навсегда!» – и Господь благоволил его желанию. Так что не только без малого 70 лет Константин Ефимович здесь усердно преподавал, но и сподобился упокоиться на святой территории лавры.

Царство Небесное Константину Ефимовичу! Святой человек. Необыкновенный. Таких уже мало. Слава Богу, что такие есть! Потому что если бы их не было, то мир давно бы уже прекратил свое существование.

Подготовила Ольга Орлова

23 декабря 2021 г.

 

https://pravoslavie.ru/143756.html

УЧЕНЕЙШИЙ ПРОФЕССОР С ЖИВОЙ ВЕРОЙ РЕБЕНКА

Он никогда не оставлял внутренней работы над собой

Митрополит Таллинский и всея Эстонии Евгений, ректор Московской духовной академии в 1995–2018 гг.:

– С Константином Ефимовичем я впервые встретился как с преподавателем, когда в 1980 году поступил в Московскую духовную семинарию. Он у нас на первом курсе преподавал Катехизис. В то время не существовало никаких воскресных школ, все мы пришли с разным уровнем не только знаний о Боге и Церкви, но и самой религиозности. А Константин Ефимович был из той плеяды преподавателей, кто пришел в академию в послевоенное время и, выстояв при всех притеснениях хрущевской поры, пронес верность Христу и Его Церкви, только укрепив и закалив во всех этих перипетиях веру. Для нас было чрезвычайно важно с самого начала обучения встретить таких исповедников, которые бы и нас настроили на высокий духовный лад.

Он искренне радовался общению с молодежью: «Я от 1 курса никогда не откажусь!» – и действительно преподавал первокурсникам до последних дней

Конечно, все преподаватели и опытные духовники лавры соответствовали званию учителей духовной школы. Но Константин Ефимович был все же особым человеком. Он как-то всей душой переживал всегда за молодых. Как и искренне радовался общению с молодежью. Потом, когда я уже был ректором академии, он мне как-то признался: «Я от первого курса никогда не откажусь!» – и действительно преподавал у первокурсников буквально до последних своих дней.

Когда на старших курсах академии он у нас преподавал Патрологию, там был уже другой подход – четко выверенные научно лекции и так далее. Но уроки по Катехизису незабываемы. Это был первый год учебы – он точно камертон на годы вперед. Будь у нас другой преподаватель, который бы просто нам читал лекции с листа, многие из нас не смогли бы так проникнуться Православием, возрасти как христиане. А Константин Ефимович всегда живо и глубоко сам переживал то, о чем нам говорил, как будто от этого зависело (а это на самом деле так и есть) и его спасение, и наше, и тех многих и многих людей, кого каждый из нас еще встретит на своем жизненном пути. Видеть такой неформальный подход, личную включенность педагога во все, чем он с нами делится, было необходимо для нашего становления как служителей Церкви.

Видеть такую личную включенность педагога во все, чем он с нами делится, было необходимо для нашего становления как служителей Церкви

Он, кстати, с нас очень требовательно спрашивал знание материала. На первом курсе многое из Священного Писания мы учили наизусть, и тогда к концу года все экзамен сдали легко и на хорошие оценки, и до сих пор все это выученное помнится. А вот Патрологию сдавать было уже намного сложнее – просто так учения святых отцов Древней Церкви по сотериологии, эсхатологии и так далее не выучить, не пересказать, если не вникнуть, не понять все это. И Константин Ефимович проверял именно то, насколько глубоко усвоены знания.

Однажды мы посетили его на даче в Абрамцево, куда он в последние годы уже перебрался жить. Попили чаек, а потом Константин Ефимович показал нам свое рабочее место – весь его стол был завален святоотеческими книгами… Хотя все четко и распределялось в только хозяину, наверно, известном порядке. Рядом была полка – на ней тоже стояли книги святых отцов, которые были тогда у него в работе. Вся его жизнь так и проходила в сопутствии со святыми отцами. Православный христианин так и должен корректировать свою жизнь, сверяя ее со святоотеческим опытом. И Константин Ефимович никогда не оставлял этой внутренней над собой работы – помимо подготовки к лекциям, он и лично для себя постоянно что-то черпал в их наследии.

Константин Ефимович всегда был для всех нас образом глубоко верующего человека. 1 сентября у нас в академии был еще не учебный день. Начинался он с богослужения, потом служился молебен на начало учебного года, после мы все выстраивались и шествовали в Троицкий собор лавры, где также служился молебен у мощей преподобного Сергия, а в заключение – лития по всем почившим преподавателям академии перед их общим памятником. Казалось бы, заслуженному профессору можно было бы этот день и пропустить, но Константин Ефимович обязательно приезжал – молился сначала в академическом Покровском храме, потом вместе со всеми шествовал к мощам преподобного Сергия, испрашивая у нашего аввы благословения на учебные труды. Так мы начинали каждый учебный год. То есть и этот формально неучебный день, по сути, так нельзя назвать. Он для нас тоже был учебным, но учебным в духовном, молитвенном плане.

Сам Константин Ефимович учился сначала в Минской семинарии, в Жировицах. Он же сам родом из Белоруссии. Помню, мы как-то все вместе помолились на литургии. Это был праздник Казанской иконы Божией Матери 4 ноября – формально это у нас тоже неучебный день. Собрались все в профессорской на завтрак, а он с нами поделился таким воспоминанием… В этот день в 1943 году, когда сам он был еще подростком, немцы, уже отступая, выгнали как-то вдруг на улицу всех жителей их села Комайск и на их глазах подожгли все до одного дома и лачуги… Но это еще не все: соседнее село дотла спалили вместе со всеми, кто там жил, – заживо… У Константина Ефимовича и спустя более полувека точно перед внутренним взором стояли те картины… Что их тогда спасло? Может быть, то, что в их селе в деревянном храме, который как раз единственный чудом уцелел в этом зареве, есть святыня, подобная Почаевской, – отпечаток на камне стопы Божией Матери, и Она уберегла прихожан в празднование Своей чудотворной иконы… Этот день Константин Ефимович всю свою жизнь благодарно чтил.

Умилительно было видеть, как они, будучи уже в преклонном возрасте, взявшись за руки, приходили в лавру, в академию

У него была очень верующая семья: и родительская, и его собственная. Когда скончалась его супруга Мария Константиновна, он не то что был убит горем, но так переживал! Как-то мы с ним разговаривали, и он сказал: «Маша у меня была святым человеком». В какой-то момент их семейная идиллия была расторгнута смертью, но он так и жил эти последние пять лет упованием на вечную жизнь и их встречу у Господа. Настоящий православный человек. Когда Мария Константиновна еще здравствовала, умилительно было видеть, как они, уже будучи в преклонном возрасте, взявшись за руки, приходили в лавру, в академию. Их пронесенные сквозь годы любовь и согласие тоже были примером для будущих священнослужителей.

Он был весь проникнут этим духом умиротворенности, взаимного уважения. На одном из ученых советов, помню, как-то возник спор и обстановка накалялась… Константин Ефимович тогда встал и так весомо охладил пыл разгорячившихся: «Так нельзя! Надо по-братски решать все возникающие вопросы». И это подействовало. Все негодования и возмущения сразу же утихли. Понятно, что на совете всегда высказываются разные точки зрения, но важен тот дух, в котором идет обсуждение. И вот за этим Константин Ефимович не то чтобы следил, но он был восприимчив к тому, чем созидается или, не дай Бог, разоряется мирное устроение.

Константин Ефимович просто жил академией, вникал во все ее проблемы, это была вся его жизнь. Конечно, он был замечательным семьянином, отцом, но к преподаванию он относился именно как к своему призванию. Большинство преподавателей МДА в сане, а он мирянин, но преподавание – это и было его служение Церкви, делу Божиему на земле – готовить пастырей.

 Помню, когда у нас в государстве начались реформы образования, много стали говорить про «стандарты», «сумму знаний», «компетенции», «навыки» и так далее – вроде как не до воспитания уже стало… А потом прошло с начала 1990-х лет 10–15, посмотрели, что за молодежь пошла, да спохватились! Осознали, что учебный процесс двуедин – это не только передача знаний, но и воспитание, и одно от другого нельзя отделять. Мы в академии всегда заботились не только об образовании, но в первую очередь о воспитании студентов – этому подчинен весь уклад жизни духовной школы. Содействует этому и внутренний климат в преподавательской корпорации, и на него весьма благотворно всегда влиял Константин Ефимович. Он всех как-то мог настроить именно на христианское отношение друг к другу.

Общение с Богом он предпочитал даже штудированию своих любимых святоотеческих книг

Даже будучи мирянином и неся большую академическую нагрузку, он при любой возможности старался быть за богослужением. Его часто после лекций можно было видеть вечером в храме. В среду он старался быть на акафисте Божией Матери. Как и по пятницам или ранее по субботам приходил на панихиды, когда в эти дни бывал в академии. Даже как-то в расписании занятий это его желание – быть на важных для него службах – учитывали. Помню, в ризнице всегда в стороночке стоял так скромно, молился. Общение с Богом он даже штудированию своих любимых святоотеческих книг предпочитал. И это тоже научало студентов благоговению перед службой, молитвенности. Я уверен, что теперь, особенно в эти дни до 40-го, множество епископов, священников, диаконов, мирян нашей Церкви, тем более выпускников Московской духовной семинарии и академии, поминают раба Божиего Константина. Сам я раньше неопустительно поминал его о здравии, теперь уже буду об упокоении.

 К сожалению, хотя я в тот день был в Москве, но на отпевании присутствовать не смог. Я тогда служил, а после мне сразу надо было уезжать, так как уже была назначена встреча с президентом Эстонии для руководителей всех религиозных конфессий республики. Но при возможности я обязательно приеду послужить панихиду на могиле Константина Ефимовича. Тем более что по благословению Святейшего Патриарха упокоен он у нашей альма-матер. Считаю, что он безусловно по достоинству сопричтен тем выдающимся профессорам МДА, что покоятся у стен академии.

Сам он всегда был скромным человеком без каких-либо пафосных амбиций, притязаний, и это тоже подкупало и было примером для всех, кто его окружал. Ученики к нему всегда чрезвычайно почтительно относились, хотя он вовсе и не был каким-то грозным преподавателем, что добивается дисциплины за счет, как сейчас говорят, административного ресурса. Уважение вызывала сама его личность, его трепетное отношение к преподаваемым им предметам как к святоотеческому сокровищу нашей Церкви. У него было неиссякаемое желание делиться тем накопленным багажом знаний и опыта, что был им воспринят от его учителей, в молитвенном предстоянии Богу, из книг. Я уверен, что посеянное Константином Ефимовичем в душах его учеников уже плодоносит и еще принесет нашей Церкви многие и многие благие плоды.

Человек исключительной доброжелательности

Протоиерей Владислав Цыпин, профессор Московской духовной и Сретенской духовной академий:

– Познакомились мы с Константином Ефимовичем в 1984 году, когда я начал преподавать в Московской духовной академии. До тех пор мне было известно его имя – отчасти по разговорам со знакомыми из числа студентов академии, отчасти по публикациям в «Богословских трудах» и в «Журнале Московской Патриархии». Помню первую нашу беседу – это были доброжелательные наставления маститого профессора начинающему преподавателю. Константин Ефимович рассказал мне об особенностях преподавания в духовной школе, о самой ее атмосфере, о ее традициях и устоях, о студентах.

 Господь даровал ему долголетие. Сказано в Десятословии пророка Моисея: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет и да долголетен будеши на земли» (Исх. 20: 12). Константин Ефимович часто вспоминал о своей матери, и это были благоговейные воспоминания, совершенно искренние. Помимо тех забот, которые бывают у всех родителей, его мать с раннего детства приобщала его к участию в церковной жизни, учила молиться. Его благочестие и в преклонные годы сохраняло черты детской веры, по слову Господа: будьте как дети (см.: Мф. 18: 3). Вера Константина Ефимовича казалась лишенной каких-либо сомнений и искушений. Наверно, это было не совсем так, но полнота его веры ощущалась теми, кто был рядом с ним, кто с ним общался.

Катехизис был дисциплиной, с которой начался его преподавательский путь, и ей же он оставался верен до последних дней своей жизни

Он был знатоком богословия, церковной истории, но, насколько мне известно, он не преподавал основное, или полемическое богословие, вовлекающее в «споры о вере». И если даже раньше, до моего знакомства с ним, до середины 1980-х годов, ему пришлось преподавать эту дисциплину, едва ли ему было это интересно: богословская полемика, обличение заблуждений – это не его стихия. Он явно предпочитал положительное изложение основ христианской веры – это видно и из разговоров с ним, и из тех предметов, к которым он тяготел. Катехизис был дисциплиной, с которой начинался его преподавательский путь, и ей же он оставался верен буквально до самых последних дней своей жизни, когда в силу возраста, уменьшая количество своих лекционных часов, он прекратил преподавать патрологию. Катехизис же он до глубокой старости преподавал увлеченно, с юношеским пылом.

Было время, когда Катехизис в МДА преподавали параллельно он и еще один преподаватель, постарше его, – доцент И.А. Глухов. И вот И.А. Глухов требовал от студентов знания по-церковнославянски всех тех мест Священного Писания, которые приводятся в Катехизисе святителя Филарета на церковнославянском языке. А Константин Ефимович, имея трезвый взгляд на вещи, довольствовался изложением их студентами на русском языке и близким к тексту пересказом цитат. Я помню, он говорил:

«Это только кажется, что мы память святителя Филарета высоко чтим тем, что требуем от студентов знания приведенных у него цитат Священного Писания по-церковнославянски, потому как сам святитель Филарет был сторонником перевода. Это Священный Синод настоял, чтобы все цитаты в его Катехизисе были приведены на церковнославянском».

Он был убежден в святости святителя Филарета еще до его канонизации и содействовал подготовке материалов для его прославления

Константин Ефимович почитал память святителя Филарета еще до его канонизации, был убежден в его святости и содействовал подготовке материалов для его прославления, напоминал о старинных публикациях, из которых можно было составить лучшее представление о личности святителя, о проявлениях его святости вплоть до чудотворений, известных и из опубликованных документов, и из устных рассказов.

Но даже когда он и не столь высоко чтил кого-то, во всех его суждениях, о ком бы то ни было, видна была его исключительная доброжелательность. Человек, с ним не знакомый или мало знакомый, который бы услышал его приветственные слова в адрес иерархов, посещавших академию, мог бы подумать, что в этих его обращениях есть что-то от лести, потому что он легко прибегал в них к возвышенному слогу. Но кто был лучше знаком с ним, знал, что он благожелательно высказывался и о тех, кто был равен ему или по статусу находился ниже, так что высокие слова говорились им от полноты сердца, искренне.

Он был открытым человеком. При его христианском смирении у него не было уклонения в избыточную застенчивость, стремления спрятаться в угол, свойственного некоторым аскетически настроенным людям, хотя он, несомненно, был человеком аскетичным. Я думаю, он неукоснительно совершал молитвенное правило, полагающееся православному христианину. И делал это не формально – в нем всегда ощущалось молитвенное трезвение.

В среде духовенства и семинаристов – я думаю, это идет еще от старой семинарской и приходской жизни – нередко рассказываются анекдоты из церковного быта разного содержания. Константин Ефимович, когда слышал что-то подобное, испытывал неловкость. Он как бы опасался, что, несмотря на то, что это все говорится не всерьез, в таком острословии может скрываться кощунственный подтекст. Хотя добрых шуток на нейтральные темы он был и сам не чужд. Отдавая, например, дань остроумию Святейшего Патриарха Алексия I, у которого он в свое время был иподиаконом, а потом и референтом, он вспоминал как-то, что пришел однажды к Его Святейшеству вместе с сыном – нынешним преподавателем Сретенской духовной академии протоиереем Николаем, и Патриарх, прежде чем преподать свое Первосвятительское благословение, живо отреагировал: «А! Малютка Скуратов!»

Константин Ефимович общался со многими, кого нынешнее поколение студентов уже воспринимает как персонажей истории.

Константин Ефимович Скурат с семинаристами

Константин Ефимович общался со многими, кого нынешнее поколение студентов воспринимает уже разве что как персонажей истории. Он был носителем традиции в ее непрерывности от самого начала существования восстановленной духовной школы и до наших дней, а это уже разные эпохи. Он не любил что-то инициировать, ставить кому-либо нечто на вид, никаких радикальных заявлений не делал, но многие новые веяния – например, введение сложной бюрократической отчетности – его удручали. Умножение числа семинаристов в каждой отдельной духовной школе у него вызывало опасения: он считал, что духовная школа должна сохранять черты семейного общежития, а при многочисленности учащихся это уже было сложно поддерживать, атмосфера расхолаживалась, в нее неизбежно вносилось больше формальностей, что претило ему. Для воспитания православных пастырей он полагал это нежелательным.

 Его детство прошло на той части белорусской земли, которая между Первой и Второй мировыми войнами была в составе Польши. Положение Церкви там, в Западной Белоруссии, было тогда более сносным, чем на территории Советского Союза. В советской части Белоруссии к концу 1930-х годов закрыли все церкви. Но и в Польше обстановка для Православной Церкви благоприятной тоже не была: Польша насаждала на своих окраинах католичество: прямо не принуждали к переходу в католичество, но ставили в неравное положение католиков и православных. Поэтому у Константина Ефимовича сохранялось настороженное отношение к контактам с Католической церковью, он в этом усматривал больше риска, чем многие из тех преподавателей, которые на практике не знали, чем чревато доминирование католиков. На ученых советах Константин Ефимович часто брал слово, избегая критических замечаний в чей-либо конкретно адрес, не вступая в открытую полемику (это ему было чуждо), он, тем не менее, последовательно проявлял заботу о чистоте исповедания Православия, в связи с этим обращая внимание на то, какие необходимо внести поправки в учебные программы.

Он легко мог, когда требовалось, заявить о чем-либо публично, прямо, но никогда не входил в азарт конфликтных ситуаций

Он легко мог, когда требовалось, заявить о чем-либо публично, прямо, но не входил никогда в азарт конфликтных ситуаций. И если они возникали рядом с ним, он старался успокоить горячие натуры. Авторитет у него был таков, что к его словам прислушивались. В старости его справедливо почитали патриархом духовной школы.

Когда он преподавал в МДА Патрологию, он повлиял на сам учебный план курса, и это закрепилось и после него. Раньше преподавалась в основном классическая патрология – прежде всего греческая, византийская и в меньшем объеме – западная латинская. Он же обратил внимание на то, что писания святых отцов Русской Церкви – это тоже своего рода святоотеческое наследие, это тоже патристика. И русская патристика стала существенной частью патрологического курса академии. Это было тем более целесообразно, что древних отцов тогда у нас читали, за редкими исключениями, в переводах на русский язык, а не в подлиннике. В настоящее время в этом отношении положение меняется, и диссертации по патрологии пишут те, кто худо-бедно, но в состоянии читать оригиналы исследуемых текстов, тем более это относится к преподавателям патрологии. Когда, помню, вышло многотомное собрание памятников древнерусской литературы, и там, конечно же, в основном была христианская церковная литература, та самая русская патристика, которую так любил Константин Ефимович, то это для него было большой радостью. Он с таким увлечением прочитал все эти тома от корки до корки, что сам написал еще целую книгу, в которой комментировал помещенные в них творения русских святых отцов.

Константин Ефимович много читал, помимо церковной литературы, светских авторов, в том числе и беллетристику. Читая книги советского периода, он позитивно относился к элементам христианской этики, которые там могли присутствовать. А еще я в этой связи вспоминаю такой с ним разговор. Как-то раз у нас речь зашла о русской поэзии, и я ему процитировал место из «Реквиема» Анны Ахматовой:

«Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.

На губах твоих холод иконки,
Смертный пот на челе не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть».

На Константина Ефимовича эти стихи произвели неоднозначное впечатление, он с явным огорчением сказал: «А почему у нее говорится о “холоде иконки”? От иконы исходит тепло». Он способен был, не ощущая физический температурный режим, икону воспринимать как источник благодати, от которого всегда исходит тепло. Такое живое восприятие святыни для него было органично.

Вечная ему память!

Записала Ольга Орлова

10 января 2022 г.