https://www.pravmir.ru/starchestvo-na-rusi/

Опубликовано в альманахе «Альфа и Омега», № 17, 18 1998

Книга монахини Игнатии “Старчество на Руси” была написана в конце 1980-х гг. как итог многолетних размышлений.

Их интенсивность определялась тем местом, которое старческое руководство занимало в ее собственной жизни. Старчество — это путь спасения, которым шла она сама, это то, что поддерживало ее и многих других тайных и явных подвижников в годы гонений, питало их в любых внешних обстоятельствах живою водою Духа.

Не просто выразить в слове суть духовных реалий, в том числе старческого окормления. Сделать это способен тот, кто прошел долгий духовный искус, последовательность которого схематично можно описать так. Стремящийся жить в Духе в начале своего пути должен воспринять научение о том, как должно проходить этот путь. Правильное представление об этом — залог успешного продвижения по нему. Но научение не должно остаться талантом, скрытым в земле (Мф 25:24–25). Необходимо пережить долгий период борьбы, когда воспринятое научение с болью входит в сердце христианина, становится его собственным опытом, его неотъемлемым достоянием. Только тогда подвижник, возвращаясь к тому, чему был научен, заново осознавая это, сам сможет научить других. Теперь в нем может сформироваться догматическое сознание — духовное ведение, изнесенное из собственного духовного опыта, поверенного словами его учителей. Примером такого осознания личного опыта старческого руководства, на наш взгляд, может служить книга монахини Игнатии.

Смысл и пути духовного окормления раскрываются в ней на примерах русских старцев и истории русского старчества. Это определяет композицию книги. Ее первая часть — исторические очерки развития русского старчества с предваряющей их главой “Основы старчества”, раскрывающей “механизм” духовного руководства. Во второй части монахиня Игнатия обращается к личностям старцев, которые встают перед ней со страниц их писем.

Следует сказать о ее подходе к слову Отцов, который объясняет, почему в этой книге столь обильны цитаты из их творений. Суть этого отношения передается понятием melth (греч. ‘раз­мыш­ление, попечение, упражнение, радение’ и т. д.; лат. me­di­ta­tio), обозначающим молитвенное размышление, делание, в котором сливаются чтение, размышление, молитва и созерцание ². Монашествующие первых веков, поучаясь в словах Писания (Пс 1:2), ежедневно на соборной и келейной молитве прочитывали значительные отрывки из него, произнося их речитативом вслух, что органично перерастало собственно в молитву ³. По всей вероятности, с первых дней возникновения монашеских общин предметом аналогичного молитвенного размышления (но, может быть, без обязательного ежедневного чтения) стали и речения Отцов, поскольку “ответы старцев рассматривались так же, как Слово Божие, органическое продолжение Священного Писания, поскольку общепризнанным было, что устами старца глаголет Сам Дух Святой” ⁴. Преподобные Варсонофий и Иоанн (VI в.) уже прямо используют их высказывания в ответах на вопросы учеников (например, ответ 214), хотя в большинстве наставлений по-прежнему приводят только слова из Писания ⁵. Это подтверждает типологическое тождество между Священным Писанием и писаниями и речениями святых Отцов как выразителями Священного Предания, понимаемого “как непрерывающееся действие Духа Святого в Церкви” ⁶.

Постепенно святоотеческие писания все чаще включались в число текстов, охваченных практикой молитвенного чтения ⁷. Если мы обратимся к истории русского монашества, то увидим, что со времени преподобного Паисия Величковского у православных подвижников наблюдается значительный рост интереса к творениям их предшественников. В монастырях преподобного Паисия чтение святоотеческих писаний было важнейшим компонентом воспитания инока наряду с откровением помыслов и Иисусовой молитвой. В русской традиции наиболее известным сторонником включения произведений Отцов в практику молитвенного чтения был святитель Игнатий Ставропольский. Широко известны его слова о том, что в наше время без чтения творений святых Отцов для инока невозможно спасение. Ученики преподобного Паисия вместе со старчеством принесли в Россию и практику чтения святоотеческих писаний. Распространение того и другого шло бок о бок. Рукописные Патерик или книга Слов преподобного Исаака Сирина тогда ценились так же высоко, как в первые века монашества — драгоценный список Евангелия. Недаром центром обработки и издания святоотеческих творений стала именно Оптина — сердце старческого руководства.

Благодаря распространению традиции преподобного Паисия, проповеди святителя Игнатия и других церковных писателей к концу XIX в. молитвенное чтение Отцов прочно вошло в жизнь русских обителей. И когда русский подвижник с наступлением богоборческой эпохи принужден был идти в мир, чтобы засвидетельствовать свою верность Христу и Его заповедям тем, кто и в новых условиях был готов принять Благую весть и взять крест свой (Мф 10:38; 16:24; Мк 8:34; Лк 9:23), вместе со старческим руководством и молитвой была передана и заповедь о молитвенном чтении святоотеческих творений. Монахиня Игнатия — живой носитель этой традиции. В своей книге она приникает к словам святых, многократно останавливая на них свой ум, прикасается к ним сердцем, проживает их вновь и вновь; они приближаются, оживают, обнаруживают неожиданные оттенки смысла и ведут по пути спасения.

Читателя не должно удивлять, что монахиня Игнатия часто обращается к писаниям совсем неизвестных подвижников. Подвижник, усвоивший сердцем закон Господень, достигший духовного ведения, имеющий ум Христов (1 Кор 2:16), уже сам способен отличить слово, значимое для спасения, от слова безразличного или вредного по отношению к цели христианина. Следовательно, он может выбирать среди множества текстов именно те, в которых запечатлен путь к познанию Бога живого. Поэтому если какое-то произведение предлагается Отцами для молитвенного чтения, значит, оно действительно указывает этот путь. И если даром такого различения может обладать отдельный подвижник, тем более им обладает соборный разум Церкви ⁸.

В свой разбор писем русских старцев монахиня Игнатия включает как раз те писания, которые прошли взыскательный отбор подвижников начала века и эпохи гонений. Читая эти писания, она возвращается мыслью к тому пути, который восприняла как путь спасения, которым шла, о котором теперь может рассказать.

А. Б.

Всех Творцу преклоняю колена,
Превечному Слову руки простираю,
слова ища дарование…
Последование святителю Иоанну Златоусту. Икос

Воистину, и начинающему эти строки необходимо преклонить колена перед Творцом, необходимо простереть руки к Превечному Слову, ища в недрах своей души слова, достойного изобразить де­лание и подвиги святых.

В дни, когда Русская Православная Церковь, а с нею и весь мир, отмечает тысячелетие Крещения Руси и когда эти дни исполнились, каждому православному русско­му необходимо сказать свое слово. Наше слово — о старчестве русском, поскольку Промыслом Божиим личная жизнь и жизнь близких совершилась под старческим руководством.

Православие, и особенно русское Православие, уже давно стало предметом углубленного изучения для многих представите­лей инославных исповеданий. С большим вниманием и лю­бовью, во всех мельчай­ших деталях исследуется православное богослужение. Много внимания уделяется и православному изо­бразительному искусству, русской иконе. Подобным же интересом исполнены и строки о русском стар­честве, хотя образ старца чаще всего рисуется как образ стран­ника, движущегося по необъятным просторам русской земли, несу­щего в себе делание и художество молитвы Иисусовой ⁹.

Русское старчество — плоть от плоти старчества вселенско­го, — основываясь на опыте великих старцев Египетских, имеет и специфические черты. Всмотреться в особенности этого великого утешающего явле­ния, родившегося в недрах Православной Русской Церкви, — наша насущная задача, и об этом наше слово.

Но и раскрыть малоизвестные источники речений самих старцев в их писаниях и письмах — и тем возродиться к жизни нескончаемой, вечной — также должно быть посильно нашей задачей. В целом же направление предлежащего слова — это припадание к основам Духа во Христе Иисусе, к основам духовной жизни, путеводствующей, укрепляющей в старчестве жизнь человеков. Это и поиск жизни, поиск пути, неизменного, верного, остающегося таковым и в дни нашего трудного “кос­ми­ческого” века.

Основы старчества

…помыслы, самые первичные и самые
тонкие формы движения греха и добродетели
в области ума <…> сделались для иноков
центром преимущественного внимания
в руководстве старческом.

Епископ Николай (Чуфаровский)

Прежде чем изложить наши мысли о русском старчестве необходимо, хотя бы очень кратко, схематично, уяснить основные понятия о старчестве как таковом, имеющиеся в литературе. Подобных трудов насчитывается весьма немного; чаще всего о старчестве пишут как о святоотеческой традиции, как о явлении, связанном с учением и мыслями святых Отцов, развиваются идеи о пользе старческого руководства ¹⁰.

Кроме указанных источников необходимо отметить рукописный труд епископа Николая (Чуфаровского), который разбирает старчество как пастырство монастырское. Преосвященный Николай видит в явлении старчества мистическое обоснование нравственному подвигу человека ¹¹. Автор говорит, что для осуществления христианского совершенства требуется очищение сердца, освящение всей личности человека, что может быть достигнуто только в аскезе старческого руководства. В нем должна быть вскрыта вся “подпочва” человеческой жизни.

Мы — в наших давних мыслях о старчестве — пытались увидеть в нем основу того, что имеет место в жизни каждой человеческой семьи, где младшие пользуются руководством и указаниями стар­шего, где естественно формируются отношения детей к отцу и мате­ри и где в разумных и любовных поступках родителей заложена основа правильного возрастания ребенка в мужа совершенна. Мы даже пы­тались показать, что в жизни духовной самые необходимые и ни с чем иным не сравнимые понятия: “отец, мать, дочь, сын”, — взяты из естественной жизни основной ячейки человеческого общества — семьи ¹². Воистину, наряду с мистической стороной старческого руководст­ва, которую любит подчеркивать преосвященный Николай, жизнь духовной семьи в старческом руководстве только тогда полноценна и тверда, когда наряду с великой аскезой послушания, наблюде­ния за внутренней дорогой души, сохраняется и живое тепло ро­дительских, семейных отношений, когда старец не только строгий судия “помышлений сердечных”, но и любящий, любвеобильный отец, который даже не по-отечески, а скорее по-матерински следит за внутренней и внешней жизнью своего Богом данного чада.

Мы знаем, наконец, попытку великого Достоевского определить старчество как огромную силу, которую получает чело­век, отдавая полностью свою волю другому, отказываясь от своей воли и жизни ¹³. Насколько прав в этом определении серд­цеведец Достоевский, судить не нам; мы только можем быть безгранично благодарны ему за то, что он ввел в русскую литературу свое понятие об “иноке русском” и дал ей — а с нею и всему миру — образ старца Зосимы. Устами старца Зосимы он сказал многие вещие слова как о будущем русской интеллигенции, так и о служении русского народа всему че­ловечеству.

В основе старчества как высокого духовного делания мо­нашеского преосвященный Николай видит стремление “до­стигнуть чистейшего мышления без посредства каких-либо симво­лов, даже слов”. Здесь он находит “концентрацию всей внутрен­ней жизни” человека “на единой всеобъемлющей идее Божества”, — воистину подвиг великий, достигающий тех размеров, которыми его определил Достоевский.

Для того, чтобы подойти к высоте этой идеи, необходимо наблюдение за самыми малейшими, начальными движениями души. Это-то наблюдение движений и их откровение наряду с послушанием и составляют твердое здание старчества, основание подлинной духовной жизни. Говоря об “изощренном систематическом самонаблюдении”, преосвященный Николай пишет, что при этом необходим “точный, тонкий до скрупулезности анализ элементов греха и добродетели” и таким образом приходит к определению понятия помысла. Помыслы (logismo), которые должны быть открываемы старцу, суть самые первичные и самые тонкие формы движения греха и добродетели в области ума. По епископу Николаю, “наблюдение и урегулирование помыслов является наиболее важным, существенным <…> целесообраз­ным аскетическим подвигом”.

Дар различения духов — различение помыслов (отделение доб­рых от злых) — есть весьма трудный подвиг. В основе его должны лежать благоразумие и рассуждение. Отсюда следует, что дар этот приобре­тается из жизни, из собственного опыта, но что важнее всего — при помощи благодати Божией. Благодать Божия руководит отноше­ниями старца и ученика, между ними устанавливаются самые иск­ренние внутренние отношения, так что ученик уже ничего — ни одного помысла, ни одного движения — не может (именно не мо­жет) утаить от старца. “Открывая свои душевные движения и состо­яния руководителю, — продолжает преосвященный Николай, — усовершающийся приобретает навык к самонаблюдению, выводит их из тайников своей души наружу, как бы объективирует их, поставляет пред своим внутренним взором, а посему имеет более психологической возможности правильнее оценить их”.

Здесь возможно сопоставить действия старца с действиями врача или психиатра, проводящего сложнейший анализ психического состояния больного. От правиль­но взятого направления, от глубины проведенного исследования зависит и само исцеление больного. Не случайно в последние годы в клинической практике придается большое значение анализу, про­водимому как самим больным, так и врачом-психиатром ¹⁴. И все же для понимания старчества это — только слабые подобия, так как, как сказано выше, в руководстве старче­ском все совершает благодать Божия, тот именно факт, что ста­рец уповает не на себя или на свое искусство, но на помощь, на руководство Святого Духа, Его вседейственной благодати.

В сказаниях о жизни старцев и их учеников можно найти очень много живых примеров того, как велико пред Бо­гом чистое, безжалостное к себе откровение помыслов старцу, как в очах Божиих искупуется, ценится это откровение, как под­визающийся открывать свои приражения мыслей и страдающий от них приравнивается к страстотерпцу, проливающему кровь за испо­ведание Христа. Таковы повести о молодом монахе, который неоднократно, много раз в ночи ходил к старцу, чтоб открыть ему стужающий его помысл. И видели над головой ученика сияние, как над голо­вой святого. Подобной же силы повесть о том, как старец, не поняв, не приняв силы исповеди своего ученика, осудил его за открове­ние, и в назидание страсть, с которой боролся ученик, во всей силе овладела старцем. И спасло старца только благодатное действие, проявившееся во вмешательстве его собратий, которые не дали ему уйти из монастыря ¹⁵.

Пишущему эти строки пришлось быть свидетелем того, как милостивый и одновременно мудрый старец, читая откровения одной из своих учениц, которые касались очень тонких и может быть чрезвычайно обостренных помыслов, говорил с сокрушением и сочув­ствием: “Великомученица, вели­комученица…” ¹⁶. Другой великий русский старец ¹⁷, положивший душу за делание свое, когда был удален церковной властью от возможности принимать своих духовных детей на откровение, отказывая всем, не мог отказать одной из своих учениц подробно писать помыслы. “Она погибнет без откровения, — говорил батюшка, — ей необходимо много и подробно писать”. До самого своего раз­лучения с духовной паствой старец поддерживал эту учени­цу. Другие страдали, но батюшка отказывался их принять, сохраняя совесть в отношении распоряжения церковной власти.

В сказаниях о жизни подвижников можно найти поучительные примеры того, как старцы учили своих учеников борьбе даже с малым, казалось бы невинным помыслом. Так, мы читаем в одном из разделов Патерика следующее тро­гательное сказание: “Однажды авва Агафон шел с учениками своими. Один из них, нашедший на дороге небольшой зеленый стручок чече­вицы, говорил старцу: Отец, позволишь ли мне взять его? Старец с удивлением обратился к нему и сказал: ты ли положил его здесь? Нет, — отвечал брат. Если не ты положил, как же хочешь взять его? — заметил старец” ¹⁸.

Подобен этой повести и краткий рассказ о том, как живущий в поле монах захотел съесть пшеничный колос и не позволял себе этого сделать, не спросив об этом владельца поля. Борьбе с помыслами старцы всегда придавали большое значе­ние. Один из них, авва Кир, говорил даже так: “Если ты не имеешь помысла, то ты без надежды, — ибо если не имеешь помыслов, то имеешь дело” ¹⁹.

Борьба с помыслами, откровение их старцу так же важно, имеет то же значение, что и послушание. Послушание же, согласно его пониманию в духовном руководстве, должно быть полным, целостным, точным. Так, опять в Патерике можно прочитать повести о чистом и безотлагательном послушании учеников. Один из них, не дописав буквы, вскочил на зов старца из-за своего рабочего стола. При­шедшие позднее увидели, что он не довел до конца начертание буквы омега (w) ²⁰. Там же читаем об ученике, имевшем великое послушание свое­му старцу; и о том, как он, искушаемый другим братом, по слову его во­шел в реку, кишащую крокодилами, и крокодилы “лизали тело его и не вредили ему” ²¹.

Великие старцы изрекали, что послушание выше подвижничест­ва и чистоты, так как оно “с дерзновением приводит к Богу” ²². И один из них, великий авва Моисей, сказал: “Будем просить послу­шания, рождающего смирение и приносящего терпение, и великоду­шие, и сокрушение, и братолюбие, и любовь; ибо это суть воинственные оружия наши” ²³.

О святой, смиренной, непостижимой для ветхого человека любви, рожденной от послушания, сохранилось в Патерике много преданий. Так, один брат, закончив свои корзины и привязав к ним ручки, чтобы нести на продажу, услышал, что у соседа его нет ручек для корзин. Отвязав их от своего изделия, он отнес ручки брату, уверяя его, что они ему не нужны ²⁴. Другой старец, узнав, что болящий брат его хочет свежего хлеба, набрал свой сухой хлеб в милоть, сходил в Египет и переменив черствый хлеб на свежий, принес его, еще теплый, болящему ²⁵. И указывается в рассуждении Отцов, что враг может подража­ть и посту, и бдению, но никогда — смирению и любви ²⁶. Искушая двух братьев, согласно живших вместе, враг пред­ставил птицу одному вороной, другому — голубем, вследствие чего добился их ссоры. Когда же по прошествии трех дней братья поняли искушение, они смирились, примирились друг с другом и до смерти жили в мире ²⁷.

В разделе о высших добродетелях иноков отрадно прочесть такие строки: “Сказал авва Исаия: любовь есть размышление о Боге с непрестанным благодарением; благодарению же радуется Бог, оно есть знак успокоения” ²⁸. Подобных строчек не найдешь в руководстве прочих религий: смирение Христово, Его послушание воле Отца лежит в основе всех добродетелей; недостижимо оно для духа зла, и пребывает святая, и чистая, и смиренная любовь христианская выше всех козней и сетей диавольских. Она ему чужда и недоступ­на.

Высоты этой чистой любви достигают идущие путем послуша­ния и смирения, путем отсечения своей воли, путем откровения всех тончайших приражений врага, тернистой дорогой наблюдения за собой и открытия старцу помыслов своих, десных и шуих.

В Отечнике, составленном святителем Игнатием (Брян­ча­ни­новым), под различными сказаниями о жизни старцев и их изречениями помещены примечания самого святителя Игнатия, полные великой духовной силы и значения. В них сохраняется тот высокий стиль, что присущ основным произведениям Святителя. В них всюду — та же высокая подлинная духовность, которой полны его произведения.

Часто святитель Игнатий, приводя жития и изречения старцев, делает указания, соответствующие тому времени, когда издавался Отечник. Многие мнения старцев были чересчур строги для того периода. Большинство же сказаний и изречений исследованы Святителем с большой любовью, и высказывания его только подчеркивают их вы­соту. Так, в сказании о духовном видении инока Захарии, с кото­рым очень сурово обходился его духовный отец, епископ Игнатий пишет, что для правильного течения духовной жизни Захарии было правильным сохранение сурового руководства его отца. “От истинного по­слушания, — пишет святитель Игнатий, — рождается и истинное сми­рение: истинное смирение осеняется милостию Божиею” ²⁹. Разбирая поступок аввы Аммона с учеником, склонным к высокоумию, святитель Игнатий пишет в своих примечаниях: “Преподоб­ный преподал ему подвиг смирения, единый благоугодный Богу, единый способный привлечь милость и благодать Божию к подвижнику” ³⁰. “Неоцененный подвиг! Существенный подвиг!”, — восклицает Святитель по поводу невидимого внутреннего подвига ино­ка, доступного и для современных ему монахов. “Глубина смирения есть <…> и высота преуспеяния, — пишет он в другом примечании, — нисходя в бездну смирения, восходим на небо” ³¹.

При оставлении всех попечений инок может “устремиться к Богу умною молитвою, — пишет святитель Игнатий. — Тогда она (ум­ная молитва) возносит делателя своего в ту любовь к Богу, которая законоположена Богом” ³².

Касаясь высоких духовных состояний, которые часто отмечают­ся в сказаниях о старцах, святитель Игнатий всегда являет сми­ренномудрие, доискиваясь до основ, до причин этих высоких со­стояний и всегда старается подчеркнуть связь их со спасительным смирением сердца. Так, в примечании к повести о старце Аммоне, который, по слову своему, уже не знал о существовании зла, святитель Игнатий пишет: “Такое настроение является в душе от постоянного внима­ния себе, от плача о своей греховности, от действия умной бла­годатной молитвы. Эта молитва исполняет сердце умиления. Умиле­ние есть ощущение обильной милости к себе и ко всему человечеству” ³³.

Вероятно, исходя из опыта собственной духовной жизни, святитель Игнатий с подлинно духовной свободой относился ко всем внешним занятиям при условии сохранения умного делания, как он говорит об этом в своем примечании к житию аввы Геласия. Приводя слова великого аввы Исаии о том, что в подвиге внутреннего делания “ум и душа соделываются единым сердцем” и что “соединенные воедино ум и душа приносят Богу молитвы чистые”, святитель Игнатий в своем примечании пишет: “Здесь изложены самые глубокие психологические истины”. Их Святитель объясняет “опытно христианским святым подвижничеством” ³⁴.

Всюду он подчеркивает внутреннюю связь высоких духовных состояний с исходным смирением и покаянием инока, его покаянным плачем и подвигом. Разбирая повесть об авве Пимене, который по разорении монастыря оставался на месте, где раздавался плач детей, а свя­той авва почитал этот плач за звук голосов ангельских, святи­тель Игнатий пишет: “Таков плод умного делания. Оно, исцеляя мало-помалу греховную заразу сердца, изменяет отношение его к окружающим предметам и обстоятельствам. Сердце начинает смот­реть на все из своего смирения и из своей благости, из своего самоотвержения, из своей мертвости для мира, из своей жизни в Боге” ³⁵.

Излагая в том же Отечнике слова преподобного Исаака Сирина о молитве, святитель Игнатий, строгий к себе и другим в вопросах духовной жизни, показывает свою необычайную широту и свободу в понимании молитвы и видения, сообщаемых подвижникам Духом Святым. “И ныне рабы Христовы, — пишет Святитель, — сподоб­ляются видеть различные духовные видения, которым некоторые не верят, никак не хотят признать их истинными, но признают прелестию, и видящих считают прельстившимися”. “Очень удивляюсь, — пишет Святитель дальше, — как эти слепотствующие душею не ве­руют благодати Духа <…> Эту благодать и ныне подает Христос и будет подавать даже до кончины мира по обетованию Своему верным рабам Своим” ³⁶.

Мы намеренно привели эту длинную выписку из примечаний святителя Игнатия в Отечнике с тем, чтобы показать, каких глубин достигает тот, кто правильно ведет свою духовную жизнь, начиная с послушания старцу, с откровения ему помыслов, — малейших “логизмов” своей души ³⁷.

“Оставим все суетное, — пишет святитель Игнатий в заключе­нии своего труда, — чтоб наследо­вать плач и молитву ума, спутницу плача, — чтобы посредством плача и молитвы обрести утешение, обетованное Спасителем. Путь к плачу — Евангельские заповеди” ³⁸.

Восстановление старчества на Руси

Весел был еси образом, и прек­лонял еси
уши просящим у тебя помо­щи, и <…>
простирал еси руце на подъятие их…

Кондак преподобному Паисию Величковскому

Русское монашество и особенно руководство старческое нуж­далось в своем восстановлении, в обретении тех высоких и спаси­тельных устоев, которые оно имело от своего начала в Киевской Руси, которые сохранились, укрепились и возросли в тяжелые годы монголо-татарского ига и которым пришлось испытать оскудение внешнее и внутреннее в эпоху Петровских реформ и последующих царствований.

Промысл Божий бдит над миром. Бдит Он над судьбой каждого отдельного человека, бдит Он — непостижимо для нас — и над бы­тием Своей Церкви, Своего Тела и Своей Невесты. Попускаются периоды (и немалые), в которые оскудение кажется предельным, более уже непоправимым. Будто уже и кончается дыха­ние жизни в здании Христовой Церкви, но слово Христово нелож­но, — и врата адовы, которые кажутся уже отверзтыми, Церкви Христовой не одолевают. Совершаются события мирового или государственного масштаба, и Церковь Христова выходит победительницей из крайнего, казалось бы, и страшного положения: врата ада не имеют над ней силы. В других же обстоятельствах, когда не нужны для спасения Церкви большие мировые сдвиги, Господь поставляет события меньшего объема, выдвигает отдельных людей, которым дается Промыслом Божиим завидный жребий — спасение, восстановление достояния церковного.

Подобный жребий на Руси был уготован преподобному Сергию Радонежскому, авве сонма отцов Радонежских и всего последующего русского монашества и в нем — старческого руководства. XVIII век требовал для восстановления монашеского жительст­ва на Руси других путей и других личностей. Рухнувшая Византия уже не могла быть оплотом Православия и духовного учения для Руси, каковой была во времена преподобного Сергия. Уже и учение исихастов было не так до­ступно для России, как в то время. Живые источники духовных основ Православия и монашеско­го жития следовало теперь искать — тоже за пределами России — где-либо на Афоне и в прилежащих землях. И чтобы достигнуть искомого, необходим был человек, наделенный спасительным стремлением и твердостию. Подобного человека, способно­го в поиске своем пойти на жертву, переступить границы родины, устремиться на обретение имевшихся ранее, но утраченных духовных сокровищ, явил Господь, непостижимый Промысл Его в ли­це преподобного Паисия, как он назван в своем житии, “родим­ца Полтавского”.

Петр, сын полтавского протоиерея Иоанна Величковского, рано открыл в своем сердце зов к живому Богу, преодолел много препятствий, внешних и внутренних, прежде чем достиг желаемой обители мона­шеской. Но и обретя эту обитель, вдавшись в различные делания и послушания, “измывая”, по слову жития, “братнины плащаницы”, он не мог успокоить своего духа, не обретая подлинного духовного руковод­ства, объясняющего ему все недоумения, вопросы, неяс­ности, встающие на иноческом пути. Начинается долгий и многотрудный поиск юного Петра (в ино­честве Платона); поиск того наставника и тех основных духовных руководств, писаний святых Отцов, которые укажут путь человека к Богу.

Отец Платон приходит в Молдавию, затем покидает родину, достигает Афона, взыскуя и ища этого слова Отцев минувших веков. Его ждет тяжелое разочарование, большое духовное искуше­ние, так как он не находит искомого. Но молодой подвижник не теряет веры в истину своего поиска. После многотрудных скитаний и болезнований Господь сподоб­ляет его в Молдавии встречи с подлинными носителями духа, искупующими путь монашеский согласно святоотеческому учению.

Старцы Василий и Михаил Поляномерульские знакомят отца Платона с переводами Добротолюбия — и ревностный подвижник припадает к живому источнику. На Афоне он понимает, что перево­ды писаний святых Отцов неточны, несовершенны, по­чему и считает необходимым изучать греческий язык, чтобы вник­нуть в детали духовной жизни, преподанные святыми старцами-аскетами.

На Афон приходит старец Василий Поляномерульский и пост­ригает юного подвижника в мантию с именем Паисий. Преподобный Паисий живет на Афоне, ведя строгую подвижническую и созерца­тельную жизнь, изучая писания преподобных Отцов-аскетов и вни­кая в самую суть изображаемой ими внутренней жизни, начинает делать посильные исправления в прежних переводах и сам переводит основных отцов Доб­ро­то­лю­бия.

К отцу Паисию притекают люди, ищущие спасения, его подлинности и основ, и несмотря на его относительную молодость, именуют его своим отцом и учителем. Когда собирается малое братство, отец Паисий полагает должным вернуться на родину и после 17 лет пребывания на Афоне поселя­ется в Молдавии в предоставленном ему монастыре Драгомирнском. Здесь — как бы вершина и расцвет всего жития Паисиева и его духовного стада. Здесь — подлинное монастырское делание с устав­ным богослужением. Здесь — работа над книгой самого старца и его братий. Здесь вырастает на основе обретенных сокровищ святоотеческого слова и подлинное руководство старческое, то искусство ведения душ к Богу, которое покоится на подлинном, дознанном Отцами боговедении. Здесь — откровение тех тончайших движений души, которые, утверждаясь, содеявают грех, а будучи открыты, многократно оплаканы, отвергаются подвижником. Само же откровение их делает то, что ученик прирастает к отцу духов­ному нелестной, крепкой, духовной любовью.

Можно по-разному определять подвиг преподобного Паисия Величковского. Несомненно велик он в том, что жаждал подлинного учения о подлинной духовной жизни и внутреннем дела­нии. Очень важно, что делал переводы, где старался доискаться до сути излагаемых святыми Отцами явлений духовного пути — дви­жений души и духа. Правы и те, кто говорит о большой твор­ческой природе всех дел Паисиевых. Мы же основное из деяний Преподобного усматриваем в том, что, обретши нелестный источник подлинного духовного разумения в писаниях святых Отцов, он возрастил от этого знания стадо духовное, души людей, которых он повел нелестной тропой к Богу в делании старческого окормления.

Должно увидеть водительство Духа Святого в том, что старец Паисий вернулся с Афона на родину. Именно сюда он должен был принести то живое учение, то житие, которое обрел в Боге, имен­но ему дано было восстановить духовную жизнь в угасающем и почти угасшем русском монашестве. Именно здесь, на родине, окрепло и утвердилось обретенное им сокровище, породив много последователей и учеников, которые и донесли его до русских мона­стырей.

В связи с военными действиями ученикам Паисиевым вместе с их старцем пришлось перебраться после 12 мирных лет жизни в Драгомирнском монастыре в монастырь Секул, а затем — в более об­ширный Нямецкий монастырь. Здесь условия жизни братства были труднее, чем в Драгомирне, ближе подступало мирское, но и опять семья Паисиева продолжала здесь свою богомудрую, полную трудов жизнь. Опять велась большая книжная работа, и здесь старец Паисий решил­ся, наконец, отдать в печать сделанные им и его братством пере­воды Добротолюбия ³⁹. Здесь же, предвидя свою кончину, старец Паи­сий начал писать свою “автобиографию”.

Велики были подвиги старца. Келлия его, по слову его жития, не закрывалась до вечера. Каждый мог прийти и открыть свою пе­чаль, недоумение, задать вопрос. И всегда терпеливо, любовно, духовно было слово старца. А ночь заставала его, изнемогающего и болезнующего, за переводом святых Отцов. Был составлен и сбор­ник поучений “Восторгнутые класы”. Братство было велико по чис­лу; здесь были русские и молдаване, и по-прежнему шла жизнь монахов, даже и турецкое войско не потревожило их жития.

Старец скончался в последнем десятилетии XVIII столетия, 72‑х лет, тихо, мирно, будто уснул. Но скорбь братии была велика; тогда же была составлена его учениками служба ему, так как они почитали своего отца как святого. Дух глубокой скорби печатлеет содержание службы, и главное, что желает отметить ученик, составивший последование, — это старческое делание старца. Поэтому, хотя служба и пронизана мыслями о кончине их незабвенного отца, в кондаке говорится о веселии старца, исполняющего основное дело своей жизни — старческое руководство и спасение душ ближних. “Весел был еси образом, — пишет ученик в кондаке, — и прек­лонял еси уши просящим у тебе помощи, и <…> простирал еси руце на подъятие их” ⁴⁰. Таким образом, радость, безгрешное веселие и спасение душ — вот то основное, что остается как заповедь последующим поколениям от делания Паисиева. Поэтому вряд ли можно согласиться с теми авторами, кото­рые трактуют монашество, и в частности, монашеский путь старца Паисия как страдание. Да, много страданий терпел старец от самых юных лет, с тех пор, как пошел на поиск Бога и спасения души. Много терпел в монастырях, много странствовал и был при­шельцем в поисках подлинного духовного руководства, но столько же приобретал и радости духовной и веселия. Старчество его воспринималось отдельными людьми как ересь, — и мимо этой скорби прошел схиархимандрит Паисий, все претерпевая в Боге, от скорби ведущего к полноте благ духовных и радости немеркнущей.

Переводы святых Отцев, особенно преподобного Исаака Сирина, показывают, на какой высоте духовного преуспеяния находился преподобный переводчик, когда вникал в почти неудобосказуемые тайны духовной жизни, излагаемые сирийским аскетом. Отрывки из слов препо­добного Исаака, переведенных старцем Паисием, приводятся здесь как заключение данной главы, как ее духовное завершение. Некоторые места переводов темны, мало понятны, но труд вникания в их внутренний смысл достав­ляет великое духовное утешение сердцу, это утешение ищущему.

Вот эти отрывки.

“Несть возможно кроме попущения искушений уведети нам истину, — читаем мы в 1-м слове преподобного Исаака в пере­воде преподобного Паисия. — И <…> промысл мног имать Бог на человеце, и несть человек, не сый под промыслом Его, и паче же на исшедшыя взыскати Его и терпящия страсти за Него перстовидне (как по указанию перста) зрит светле” ⁴¹.

Такие и подобные истины обретал блаженный старец Паисий в дающемся ему с большим напряжением переводе. И истины эти становились основанием его живой и радостной внутренней жизни, которую он открывал и другим.

“Начало пути жизни, еже присно поучитися умом в словесех Божиих, и в нищете пребывати, — читаем мы в том же сло­ве Паисиева перевода. — Дондеже не стяжет душа пиянства в вере (упоения верою) Божией, в подъятии силы ощущения ея, ниже не­мощь чувств уврачует, ниже силою может попрати вещество видимое, еже есть ограда внутренних, и не ощущает” ⁴².

Таково начало моря словес преподобного Исаака (если у моря есть начало), — словес, в глубину которых старается проникнуть преподобный Паисий. Моря этих слов, этих духовных откровений мы касаемся ниже кратко, избирательно, в основном для того, чтоб стало понятно, над каким великим произведением трудился богомудрый Паисий и что полагал он в основу жизни духовной, которую сообщал в своем старче­ском руководстве.

Так, преподобный Исаак пишет о различии слез: “Суть некия убо слезы, жгуще; и суть слезы утучняюще <…> И прежде убо в сей чин слез нуждне достигает человек, и теми отверзается ему дверь внити в чин вторый, лучший сего, иже есть страна радости, имже приемлет человек милость” ⁴³.

Слова преподобного Исаака о молитве: “И сие подобает вам уразумети, возлюбленнии, яко каяждо беседа в тайне бываема, и всяко попечение благия мысли о Бозе, и всяко духовных поуче­ние, в молитве определяется, и во имени молитвы уставляется и внутрьуду сего заключается имене: или чтения рекл бы еси разли­чия, или гласы уст в славословие Божие, или печально о Господе попечение, или тела поклонения, или псалмопение стихословия, или прочая ина, от нихже ученье пребывает молитвы чистыя, от нея же любы раждается Божия. Любы бо от молитвы, а молитва от пребывания отшельничества” ⁴⁴. Такова широта суждений преподобного Исаака, а вслед за ним и вдумчивое, слово за словом вживание преподобного Паисия в пе­ревод написанного…

Иногда в своей прозорливой духовной свободе преподобный Исаак идет еще дальше и в слове 34-м вдруг неожиданно изрекает: “Дарование без искушений погибель приемлющим то <…> Умаления (недостатки) в неких, хранящих себе, хранители суть правды. Есть, иже вещьми шуими делаяй живот он со премудростию Божиею” ⁴⁵. Таково непостигаемое размышление преподобного отца, и как, возможно, часто преподобный Паисий постигал его в своем старческом делании!

От глубокого опыта внутренней жизни написал преподобный Исаак и такое размышление, которое не может быть забыто. “Прочее разумей, — обращается он к незримому ученику сво­ему, — яко сие еже стояти, несть твое, ниже добродетели твоея есть, но благодать сия есть, носящая тя на дланех руки своея, яко да не убоишися” ⁴⁶. Человек со всем достоянием своей жизни на дланях рук Божиих! Как это можно забыть, как это необходимо особенно в ми­нуты глубокой печали!

“Сия, — продолжает преподобный Исаак, — вложи в себя во время радости <…> и восплачися, и прослезися, и припадай о памяти согрешений твоих, бывающих во время попущения твоего” ⁴⁷.

Размышлениями преподобного Исаака о жизни будущего века уместно закончить наши краткие выписки из перевода его творений, сделанного бла­женным старцем Паисием Величковским. Преподобный Исаак говорит о человеке, пребывающем в поуче­нии Божественных писаний. “Слава Божеству Его, — восклицает та­кой человек, — слава чудесем Его: преславна и предивна суть вся дела Его: в якову высоту худость мою возведе <…> и в каковы помыслы посмети и насладитися души моей, и в чудесех сих пребывая, и удивляяся присно, упивается всегда и бывает аки в пребывании еже по воскресении”. Такой человек, по Исааку, “приемля во уме славу будущего века, и надежду, хранимую пра­ведными <…> и новое оно возъустроение, не помышляет, ни поминает сущих мира сего” ⁴⁸. Человек этот, созерцая век грядущий, думает о веке, в котором существует: “Внегда бо век ин таков дивен уготова (Бог) <…> кая убо вина есть еже сотворити Ему мир сей прежде и распространити его, и обогатити сего <…> множеством видов и естеств” ⁴⁹. Вопрос очень длителен — и ответ на него: “С разрушением <…> века сего, абие начало приемлет век будущий. И речет тогда всяк человек такова: о мати, забвена сущая от чад своих, ихже роди <…> и бывающих чад истинных неплодове, никогда же родившия! Возвеселися, неплоды нераждающая, о чадех яже родила есть тебе земля” ⁵⁰.

Не будем продолжать бессмертных строк преподобного Исаака о жизни вечной, так же как не будем касаться и тех многих воп­росов духовной жизни, которых касается он. Они безграничны и глубоки. Изложенного достаточно для того, чтобы понять великое делание старца Паисия, познакомившего русское монашество с кладезем жизни духовной, сокровенным в словах подвижнических святого Исаака Сирина.

Речения старцев

Развевается знамя креста над письмом моим:
— всегда слово мое выходит под этим знаменем…

В тишине безмолвия ду­ша плавает как бы
в каком необъятном пространстве — смотрит
на минувшее, на настоящее, на землю, на небо,
на время, на вечность! Так в ясную погоду
гуляет орел в недосягаемой высоте,
в прозрачной лазуревой бездне.

Из писем святителя Игнатия Брянчанинова

Вылившееся в определенную систему, получившее свое собст­венное, ни с каким другим не сходное лицо учение русских старцев особенно отчетливо раскрывается перед нами в их письменном наследии. Почти все поколения русских старцев, их отдельные группы и даже отдельные личности дают нам нестареющую пищу, неиссякае­мый живоносный источник поддержки и питания духовного в оставлен­ных ими письмах к отдельным лицам или к группе лиц, в их кратких поучениях и словах. И всегда, в должное время, потребное для жизни души, можно найти в них подкрепляющую живую мысль или сло­во, пронзающее душу, поддерживающее ее в различные периоды ее бытия, в различных ее состояниях: в периоды горя, упадка сил душевных или во время радования, раскрепощения внутренних сил, когда она ищет вечное, безусловное, а кроме того — родное слово, изреченное, когда формировалась русская душа, ее характер, искания.

Помимо основного — изложения тех или иных состояний борющегося человека, тех или иных просветлений духа, обретений, ду­ховных находок, — знакомящийся с писаниями русских старцев получает и большое утешение от того, что в этих писаниях обретается выражен­ное единство взглядов при совершенно различном стиле. В отдельных речениях русских стар­цев, носителей высочайшей и тончайшей культуры духа, встречаешься с необычной силой этого словесного выражения, четко опре­делимой индивидуальностью, высокой поэзией русского слова. В сочетании с высотой содержания это доставляет читающим чувство глу­бокой и всесторонней радости, утешения. Оно, повторимся, происходит из соединения высокого смысла с поистине божественной красотой глаголов.

Поистине то, что писания русских старцев все едины в своей высоте, в своем чистом стремлении изобразить духовные истины и одновременно выражены всегда различно, всегда с со­хранением самых мельчайших индивидуальных черт пишу­щих, делает из этого достояния — писем, посланий и отдельных поучений старцев — непревзойденную сокровищницу, неисчерпаемое богатство. К сокровищу этому, к этому неизбывному морю писаний, где каждая буква — от опыта, даже от крови пережившего все под­вижнического сердца, необходимо притекать во время и время, чтобы не порвать, не потерять связи с животекущим источником.

Вдруг тебя обрадует то или иное речение, сказанное старцем от его богатого опыта, от изжитого искушения, от побежденно­го страдания. Или ты будешь изумлен, даже пленен высотою тех вещаний, тех кладезей духовного слова, в котором изображается то или иное, казалось бы неизобразимое, неудобоуразумеваемое со­стояние подвизающегося человеческого духа.

А иногда, напротив, необходимо простое, немудрое, любов­ное, материнское даже, в своей простоте и любви, слово старца, чтоб успокоить, даже исцелить твой недуг. Иногда же слово старца, сказанное кому-то, дает непосредственный от­вет именно тебе и именно в том затруднении, из которого, казалось бы, уже и выхода не обретается. Нам и ныне известны люди, которые, с верою открывая строчки писем старца Амвросия Оптинского, находят в них ответы на свои вопросы, поднятые сложными жизненными ситуациями или болезненными состояниями их страждущей души.

Трудно окинуть одним взором или изобразить в одном слове общее направление письменного наследия русских старцев. Оно выразило их учение, их живой опыт, сформировавшийся в России в русле духовного направления святых Отцов, из­древле идущего от старцев седого Востока, старцев первых веков монашеского подви­га.

И здесь не может быть повторений. Достаточно ска­зать, что достояние русских старцев имеет свое начало в радостотворном смирении, завершается же великим уверением в Божественной любви. Между этими двумя полюсами раз­мещается все разнообразие, все богатство писаний, оставленных нам русскими светочами духовной жизни.

*   *   *

Среди эпистолярного наследия русских старцев особо выделя­ются письма духовного писателя и аскета святителя Игнатия Брянчанинова ⁵¹. Уже первое знакомство с ними показывает, что автор их со­храняет высокий стиль своих больших произведений и постоянно на большой высоте духа преподает свое слово тем, с кем ведет пере­писку. В письмах святителя Игнатия можно встретить отдельные изре­чения, выражающие сущность деятельности их автора-подвижника. Наконец, письма эти содержат всегда высокую поэзию слова, являя в себе и раскрывая неизъяснимую глубину русского литератур­ного языка.

Владыка писал много и иночествующим, и светским особам, и всегда основное в его письмах — зов к жизни духовной, изъяснение основ этой жизни, усвоение этих основ тому, кому пишется письмо. Говоря прежде всего о духовной литературе, автор писем вы­ражает совершенно определенное мнение, что не всякий труд, напи­санный на духовную тему, есть труд духовный. Он признает недостаток в подлинном духовном слове и говорит о переживаемой им эпохе: “Глад слышания Слова Божия — вот бедствие, несравненно тягчайшее бедствие всех бедствий”. В письме к другому лицу Святитель говорит о спасаю­щихся как о путниках, испытывающих “недостаток в хлебе”. Наконец, в письме к некоторому настоятелю Владыка пишет о “тесноте нынешнего времени, в которое весьма оскудело истинное духовное знание”.

Признавая духовную жизнь подлинною только в том случае, если она основана на пока­янии и смирении, Владыка поучал своих близких учеников о после­довательности духовного процесса: “Надо, чтобы с сердца началось обновление, сердце — корень”. Тому же ученику, поучая его не ждать помощи от внешних под­вигов, Владыка пишет: “Ожидай с покорностью слезы от Бога. Какой-то святой невидимый перст, — расширяет свою любовь Свя­титель в послании ученику, — какой-то тончайший помысл смире­ния коснется сердца — и придет слеза тихая, слеза чистая, изме­нит душу, не изменит лица; от нее не покраснеют глаза, — кроткое спокойствие пролиется в выражение лица, соделает его ангело­подобным”.

Правильно понимая ход духовной жизни, Владыка мог свободно писать и о духовной любви, которая была ему поддержкой на его крест­ном пути. “Какое наслаждение — любовь, — пишет Владыка своему другу С. Д. Нечаеву, — Пишу к вам и на языке моем чувствую какую-то особенную сладость. Это сладость древа райского”. “Точно, — любовь николиже отпадает”, — пишет Владыка тому же лицу после долгого перерыва и перемены в судьбе его корреспондента. “Любовь есть печать души, способной для неба, — пишет он в других письмах. — Любовь — тот покой, тот дол, в который Бог вселяет единомысленных о Христе”.

Тому же возлюбленному другу, когда скорби того стали безмерными, Святитель написал замечательные слова, которые с ве­ликим утешением могут повторяться каждым скорбящим: “Христос действует иначе, — утверждает Владыка, — Он не снимает тернового венка с возлюбленного Своего, потому что так венчаются в цари Небесного Царства, но посылает в душу благодатную сладость, за­лог предвкушения вечного блаженства”. Запоминается этот образ, данный святителем Игнатием, и спасает в минуты тяжелой душевной борьбы и тревоги.

Свобода, которую Владыка обретал в понимании духовной жизни и подвига, давала ему возможность говорить о мерах ду­ховной любви, позволяла ему писать свободно и будто необычно своим духовным чадам. “Сердце мое говорит больше, нежели может выразить слово”, — начинает епископ Игнатий письмо к своему близкому ученику. “И странно! — восклицает он далее. — Едва сердце мое захочет на­чать беседу с тобою, как впадает в него ощущение молитвы, уно­сит меня в тот мрак, который служит кровом Богу, светом для ра­зумных Его тварей. Несись туда и ты! Хорошо — забыть человека в Боге, потому что помнит его Бог. Хорошо быть мертвым для челове­ка в Боге; это — истинная жизнь, жизнь Духом”.

Однако приведенные слова сравнительно редки в посланиях святителя Игнатия. Значительное число его писем преисполнено словами о скорбях, тяготах, о месте Креста в жизни христианина. “Уготовьтесь на скорби, — пишет Преосвященный инокине, ис­кавшей его руководства, — откажитесь от утешенья, и оно придет к тому, кто считает себя недостойным”. “По тернистому пути ведет вас рука Промысла! — пишет Свя­титель Нечаеву, — но такова судьба возлюбленных Богом <…> Крест — это знамя стада Христова, это знамение овцы Христовой. Да ниспошлет Господь в минуты тяжкой скорби вашей благую мысль бла­годарения Богу, славословия и благословения десницы Его”.

К некоторому скорбящему священноиноку Владыка пи­сал: “Бог кого отделяет в ближайшее служение Себе, в сосуд ду­ховных дарований, тому посылает скорби”. “Облобызаем Крест как знамение Христово, — продолжает он, — руководствующее ученика Христова в Царство Небесное. Был пове­шен на кресте разбойник <…> а с креста переселился на небо как исповедник”. Заключая письмо к этому своему собрату, святитель Игнатий восклицает: “Дайте руку: пойдем за Христом, каждый неся крест свой и им израбатывая свое спасение”.

Крест и скорби так усвоились святителю Игнатию, что почти в каждом письме можно встретить мысли, аналогичные изображенным выше. “Где бы я ни был, в уединении ли, или в обществе человече­ском, свет и утешение изливаются в мою душу от Креста Христова”, — начинает он свое письмо к иноку, пожелавшему глубокого уединения. Ему Владыка советует “терпением между человеками уврачевать не­мощь чувств, узреть Промысл Божий и войти в умную молитву”. Говоря другу о своей болезни, епископ Игнатий заклю­чает: “Точно — Крест Господень есть иго благое и бремя легкое, а со Иисусом и на Голгофе рай”.

Признавая скорби и крест необходимыми в ходе внутренней жизни человека, святитель Игнатий вместе с этим вел своих учени­ков и всех его вопрошающих к деятельному покаянию. “В покаянии вся тайна спасения, — уверяет Преосвященный сво­его собрата настоятеля. — Не думайте о покаянии легко, — развивает эту идею святитель Игнатий, — это душа всех подвигов, это общее делание, которое должно одушевлять все прочие делания”. Отвечая на вопрос своего корреспондента о молитве, Владыка связывает в своем ответном письме подлинную молитву с покаянием. “Покаяние должно быть душою молитвы, — пишет он, — без него она мертва, смердит вонею мнения гордостного и обольстительного! Покаяние — единственная дверь, посредством которой можно о Господе обрести спасительную. Вознерадевший о покаянии чужд велико­го блага”. “От покаяния раждается умиление, — поучает Святитель другого священноинока, — умиление освещает клеть душевную, внося в нее свет духовный от Света Христа”. “Ложась на одре, кайтесь, — поучает Святитель свою близкую духовную дочь, инокиню, — и вставая кайтесь: как в цепи звено дер­жится за звено, так в жизни вашей воздыхание да следует за возды­ханием”.

Преосвященный Игнатий очень высоко ставил жизнь по совету и большое значение уделял откровению монахами помыслов старцу. Од­ной из своих духовных дочерей, предлагая часто и искренне открываться ее старице, Владыка писал: “При решительном откровении согрешений делами, словами и помышлениями, можно в один год пре­успеть более, нежели при посредстве других подвигов, самых много­трудных, в течение десяти лет. Оттого враг и борет так сильно про­тив этого спасительного делания”.

В письмах о молитве святитель Игнатий развивал те же основные мысли, которые излагал в своих больших произведе­ниях. “Молитва, — пишет он, — есть высочайший, труднейшей и многоскорбнейший подвиг, требующий и полного самоотвержения, и правиль­ности мыслей”. Давая различные по объему молитвенные правила сво­им духовным детям, святитель Игнатий считал необходимым, чтобы “правило было для человека, а не человек для правила”. Искушения же, встре­чающийся при делании молитвы, считал неизбежными. “Умиление и любовь к ближним, кои все без изъятия кажутся яко ангелы, суть плоды истинной и непрелестной молитвы”, — поучает Святитель болезненную инокиню, делательницу молитвы Иисусовой. “А встречающиеся искушения, уныние и сон служат доказательством, сколько молитва нам полезна”, — заключает свое назидание Владыка. Своему собрату о Христе, настоятелю монастыря, преосвящен­ный Игнатий пишет поучение о делании чистой молитвы, говоря, что тогда “душа движется в соединение с умом, влечет за собою тело (и) в хладе тонком и мире глубоком человек, соединенный сам с собою, превысший всякой борьбы, чуждый всякого греха, одеянный в покаяние, предстоит перед лицем Господа чистою молитвою, объем­лющею все его существо”.

Видимо допустимо сказать, что из состояния, подобного описанному, изложены Святителем глубочайшие тайны мо­литвы в его письмах “к брату, занимающемуся умной молитвой”. Всего, что написано здесь святителем Игнатием, невозможно перечислить. Строки эти остаются драгоценным назиданием для всякой души, ищущей путь к молитвенному общению с Богом, путь к Богу Живому. Вместе с тем Владыка пишет этому брату: “Будь снисходителен к себе, не засуждай себя, при побеждениях прибегай к Богу с раскаянием — и про­стится тебе побеждение твое; а ты снова за меч, и на сечу”.

Приведенные только что слова Святителя и другие его высказывания, в которых мы видим индивидуальное отношение к каждому спасающемуся, вопрошающему его, показывают, как ценил пастырь-подвижник души человеческие. Об этом невозможно умолчать.

В тех же письмах он пишет об этом — всегда различно — соответственно душе каждого из переписывающихся с ним. Так, в душе близкого ученика своего он “услышал <…> глубокое, истинное призвание к Богу”. “Я глядел на душу, — пишет святитель Игнатий, — для лица и для всего вещественного я — точно без глаз. Черты физиономии как раз забываю; черты души, и самые тонкие, остаются запечатленными в памяти”. “Я часто о вас вспоминаю, — пишет Владыка болящей инокине, духовной дочери своей, — извещает о вас мое сердце”.

«Я утешился, увидевши из письма вашего, что вы уже не так умны, как были прежде”, — с назиданием пишет святитель Игнатий инокине, своей духовной дочери, и продолжает: “А что пишу к вам так откровенно, то из этого можете видеть, как я к вам близок сердцем моим и как искренно желаю вам преуспеяния о Господе”. Вот — мудрость старца. По его же слову в другою письме: “Многие из святых называли чадами тех, которым они сообщали жизнь Духа”. Так, любя каждую душу своих учеников, святитель Игнатий каждого вел соответственно его свойствам и душевным качествам. Себя же самого признавал служителем этих душ, как об этом и писал в одном из сво­их писем: “Вы желаете соделаться моею дщерью? Я в восторге духа, взирая на сонм духовных чад моих, которых несмь достоин называться отцом, но рабом, — говорю душе моей: «возвеселись, неплоды не рождающая, возгласи и возопий, не чревоболевшая, яко многи чада пустыя, паче нежели имущия мужа»”. Воистину, в своем старческом делании святитель Игнатий руководился словами святых, которые приводил в своих письмах: “Егда че­ловек человека воспользует словесы или делы, Божию благодать да разумеют оба”.

В письмах Святителя встречаются отдельные выделенные им картины природы, переживаемые духовно. Он даже соеди­няет природу в единое целое с миром незримым, как это становится очевидно из писем к художнику К. П. Брюллову, ставших известными по трудам отца Марка (Лозинского). “Религия… — пишет Святитель, при­меняясь к понятиям самого Брюллова, — обратилась для меня в поэ­зию и держит меня в непререкаемом чудном вдохновении, в беседе с видимым и невидимым мирами, в несказанном наслаждении <…> время сократилось, понеслось с чрезвычайною быстротой — как бы слилось с вечностью; вечность как бы уже наступила <…> Всякая красота, и видимая, и невидимая, должна быть помазана Духом; без этого по­мазания на ней печать тления; она (красота) помогает удовлетворить человека, водимого истинным вдохновением. Ему надо, чтобы красота отзывалась жизнию, вечною жизнию”. Такой именно красоты полны все те строки писем, где страда­ющий и вместе вдохновленный красотой природы Божией Святитель описывает красоту Волги или высоту неба. “В тихом уединении, на берегу величественной Волги часто вспоминаю вас”, — начинает Святитель письмо духовно близкой ему чете. И продолжает дальше о Бабаевском монастыре: “Он мне чрезвычайно нравится <…> Какой воздух! Какие воды, какие кристальные ключевые воды! бьют, кипят из горы <…> Какие рощи с дубами! с вековыми ду­бами! какие поляны! какая Волга! какая тишина! какая простота!”. В следующем письме продолжаются излияния души Святителя, обретшего отдых в Бабаевском монастыре. “Из моего уединения, с живописных берегов Волги, — восклицает переполненная душа страдаю­щего Святителя, — величественной и великолепной Волги, поздравляю вас”.

Но в следующих письмах скорбь его становится очевидной: “Среди глубокой, мрачной ночи, — начинает эти строки Святитель, — уныло тянутся звучные отклики часовых <…> ободряет, утешает ча­сового голос его товарища <…> Утешителен, отраден для христиани­на голос его собрата, — заключает начатую мысль святитель Игнатий, — в этой тьме и сени смертной, в которой мы совершаем наше земное странствование, шествуя к небу”.

Среди указанных сопоставлений в письмах епископа Игнатия, среди его откликов на красоты природы Божией очень дороги те отрывки, в которых можно постигать богословские идеи, сложившиеся в его душе. “Святая Церковь, — пишет он, — называет Духа Святаго — Утешителем, называет Утешителем Сына Божия; Утешитель — и Отец, непостижимо раждающий Сына и непостижимо испущающий Святаго Духа. Утешитель — Дух; Утешитель — Сын; Утешитель — Отец. Если лучи — свет и огнь; то и солнце, из которого они текут, свет и огнь. Троице Святая, Бог, слава Тебе!”.

В письмах святителя Игнатия нельзя пройти мимо его высказы­ваний о любимом деле его жизни — словесных трудах. Так, в ответном письме С. Д. Нечаеву, написавшему, что слово Владыки имеет помазание, смиренномудрый епископ отвечает, что каковым бы ни было слово, “оно есть слово сердца”. И дальше раскрывает душу свою преосвя­щенный Игнатий: “Призна­юсь, — пишет он, — бывали в жизни моей мину­ты, когда во время тяжких скорбей или после продолжительного безмолвия <…> появлялось в сердце моем слово. Это слово было не мое. Оно утешало меня, наставляло, исполняло нетленной жизни и радости, — потом отходило. Искал я его в себе, старался, чтобы этот голос мира и покоя во мне раздался, тщетно! Случалось записывать мысли, которые так ярко светили в сии бла­женные минуты! Читаю после, — читаю не свое, читаю слова, из какой-то высшей сферы нисходящие и остающиеся наставлением. Обыкновенная жизнь, и монастырская, сопряжена со многим развлечением, не может удерживать всегда при себе сих горних посетителей”.

Другое свидетельство святителя Игнатия о служении его слову более известно. Следует здесь привести его подробнее. “Служение братии Словом Божиим! — восклицает преосвященный в письме к близкому ученику своему. — Какою восхитительною, насладительною картиною представлялось очам души моей это служение! <…> Весь видимый мир неравночестен одной душе: он преходит, а она нетленна, и пребывает во веки. Что же? — Бесконечно милосердый Бог подал мне в руки это служение! — Не только подал мне в руки, но и извещает многим душам искать от меня этого служения! Теперь все время мое взято этим служением. Как утешительно перекликаются со мною многие души среди таинственной ночи мира сего с различных стран своих! — иная с одра болезни, другая из изгнания, иная с берегу Волхова, иная с берегу Двины, иная с поля Бородинского, иная из хижины, иная из дворца царского. Душа, где бы она ни была поставлена, если не убита нечувствием, везде ощущает нужду в Сло­ве Божием, везде падение гнетет ее, давит. Произношу Слово Божие в беседах личных, пишу его в беседах заочных, — составляю некото­рые книги, которые могли бы удовлетворить нуждам нынешнего хри­стианства, служить при нынешнем голоде каким-нибудь утешением и наставлением. От служения Слову, — заключает Святитель свою испо­ведь, — раздается в душе моей какой-то неизреченно-радостный голос удостоверения в спасении”.

Последнее, на чем необходимо остановиться при рассмотрении писем святителя Игнатия — его высказывания, часто, как бы невольные, в оценке высших откровений духовной жизни. Говоря своему ученику: “Никак не позволь себе ожидания благо­дати” и “стремись узреть грех твой”, — в то время, когда ученик этот много пережил, старец не умолчал о том, что возрадовался о милости Божией, которая посетила этого ученика “в день приобщения Святых Христовых Таин”. Епископ Игнатий понимал, что у правильно ведущего свою духовную жизнь инока, его ученика, духовная радость закономерна. Поэтому он подробно говорит о ниспосланном утеше­нии и назидает: “При утешении вдавайся более в благодарение, в молитву, в самоукорение: утешение будет возрастать и возрастать. Я желал для тебя, чтоб ты был причастником трапезы утешения ду­ховного: вкусивший ее соделывается мертвым для мира, стяжевает особенную силу к совершению пути духовного”.

В письмах к другим лицам Владыка говорит и об “из­вещении”. Наконец, в письме отцу, которого постигли скорбные обстоятельства, преосвященный Игнатий расширяет свое сердце и ведет страждущего собеседника к тайне Боговидения. “Чаша Хри­стова, — пишет Святитель, — отверзает вход в страну разума духовного, состояния духовного; вшедший туда и причастившийся трапезы утешения духовного соделывается мертвым миру <…> начинает совершать свое земное странствование, как бы несущийся по возду­ху <…> на крыльях веры <…> Вера подымает с земли, освобождает от оков, изъемлет из среды мучений, возносит к небу, вводит в покой духовный. Вшедшие в этот покой почивают прохладно, насладительно на роскошно постланных драгоценных одрах Боговидения”.

И в других письмах Владыка часто говорит о “стран­ство­­вании” и о полете в вечность. “Не очень заглядывайся на об­стоятельства жизни: не стоят они, — пишет он своему уче­нику-священноиноку, — идут, быстро мчатся, сменяются одни дру­гими. И сами мы мчимся к пределу вечности! <…> Кто же видит, что все летит, и сам он летит, тому легко, весело на сердце”. Окрыленность эта, легкокрылость души святителя Игнатия, постоянное устремление к вечности соделывали то, что душа его входила в тайны богословия, богопознания, боговидения.

В одном из его писем, опубликованных игуменом Марком, чи­таем такие, по существу уже непостижимые глаголы: “При утешениях принимай <…> одно <…> духовное действие, являющееся в мире сердца, тишины его, в какой-то хладной и вместе пламенной любви к ближнему <…> Этот духовный пламенный хлад, этот всегда <…> тончайший пламень — по­стоянный характер Спасителя, постоянно и одинаково сияющий из всех действий Спасителя, из всех слов Спасителя, сохраненных и передаваемых нам Евангелием. В этот характер облекает Дух Святый при производимых Им утешениях служителя Христова, снимая с него одежду Ветхого Адама, облекая душу в одежду Нового Адама и доставляя таким образом существенное познание вполне таинст­венное и вполне явственное”.

Здесь и нам — удобее молчание.

*   *   *

Очаги подлинной духовной жизни обретались в последней чет­верти XIX столетия в отдельных обителях, куда проникало зна­ние учения святых Отцов и где возникали подлинные духовные отно­шения между ищущими спасения и их старцем. Удостоверение этому находим в письмах Ивана Ивановича Троицкого, как он именуется — “великого раба Божия”, связанного с духовных наследием отца Адриана и отца Петра ⁵².

В своих частых письмах к сестре Кашинского монастыря, от­носящихся к 1882 году, Иван Иванович предстает подлинно как ис­тинный раб Божий, всем сердцем возлюбивший Новый Завет, хорошо знакомый со всеми отцами Добротолюбия, часто ссылающийся на изречения преподобного Исаака Сирина. Иван Иванович очень любил писания блаженного затворника Георгия и в своих письмах к вопро­шающей и исповедующейся ему сестре указывал на них как на креп­кое воспомоществование при различных искушениях и обстояниях.

Ивану Ивановичу присущ особый стиль духовного слова, как бы упрощенный, сниженный, иногда даются им иносказания; высокие истины приводятся в форме своеобразно ритмизованных и рифмованных строк; часто в его письмах встречают­ся уменьшительные, ласковые, даже детские обороты. “Живите так тихонько, так смирненько, — поучает он свою ду­ховную дочь, — так покорно, разумно и беспристрастно, с милостию и любовью, как от яслей Вифлиемских до Креста жил Сам Батюшка Спаситель наш”. И заключает: “Тогда и в ручки Рай!”.

Вместе с тем Иван Иванович преподавал учение святых и пре­подобных Отцов во всей чистоте и незапятнанности; поучал смире­нию, смиренномудрию и терпению, вникал в тонкости монашеской жизни и вел душу к надежде на Бога путем тихим, смиренномудрым. “Житие в монастыре, — пишет Иван Иванович, — считают выше му­ченичества, потому что то кратковременно, а то томительно многая лета”. Так блаженный старец может открывать великие истины словом ласковым, уменьшительным. “Из предпочтения будущего настоящему познается благородство души и высокие ее помыслы”, — пишет он дальше по ходу ряда писем. “Не рвитеся, не раздражайтесь, не печальтесь больно-то, когда что делается не по-вашему, теките кротко, плавно, благодарно, дол­готерпеливо, никого не осуждая и ни в чью жизнь не всматриваяся”, — поучает Иван Иванович, открывая глубокие тайны жизни духовной. “Попринудьте себя обидеть для Господа, в чистой совести, пред животворящим Его Крестом”, — пишет старец в следующих своих письмах. “Мона­шество?”, — спрашивает он дальше и отвечает: “Дивное и великое дело ангелам говейное и им соревнующее. У ангела отними крылья — будет дева! — приводит он тут же слово святителя Димитрия Ро­стовского, — к деве приставь крылья — будет ангел!”.

Сестра в монастыре несла иконописное послушание, случались искушения, и старец успокаивает ее: “Поделывайте пока, что умеете, чувствуйте как сможете, благодарите, насколько исполнены, храните, что имеете и что под рукою и что в руках: Гос­подь и дальше поведет и научит во всем совершенству”. В жизни внутренней, незримой старец учил: “Противностей, нападков естества и искушений не бойтеся, не малодушествуйте. Этим искушается и крепнет вера; ведь человек не бездумный камень; ему для вечной жизни в Боге нужны искушения — от сего приходит искус, опытность, упование, долготерпение, молитва и любовь к Богу совершается”.

Все эти глубокие, от опыта внутреннего идущие назидания Иван Иванович, по свойству своей кроткой души, перемежал с кроткими же, но полными смирения и опыта изречениями.

“Не бойтесь идти в Божью дороженьку, Господь спасает и поддерживает Своих верных труженичков”.
“Сначала трудненько от скорбей, слез и разных многих невзгод и глазки ест, а тут любовь согревает, потом в пламени светлеет, облака пройдут”.
“Плени в любовь все наши членочки”, — пишет старец в одном из своих пространных писем.
“Не возмалодушествуем, смотрите: у подножия Креста Христова <…> вам тут есть местечко, словно отколочек, хоть ма­ленькое, но все-таки местечко”.
“По силе поделывайте, — пишет в следующих письмах старец, — и будет домик ваш богатенький”.
“Это правда, — рассуждает старец, — смиренье — всему ожерелье”.
“Умочка вашего много не останавливайте на прошедших ошибках”, — убеждает он подвизающуюся сестру.
А вот и рифмованные строки:
“Хоть страждем, хоть cкучаем: все горести нам будут светлым раем”.
“Вздохнули пред Ним <…> а Он уж и в сердце обитает, ког­да душа одного Христа лишь знает”.
“Печаль, посты, молитва, скорбь не нужны Богу: любовь одна к Нему являет нам дорогу”.
Часто Иван Иванович повторяет: “Для блаженства не нужны ни вес, ни мера: единый лишь цве­ток потребен — вера”.
“Уединяйся ты, беседуй в Божьем Сыне: так и среди людей будешь словно ты в пустыне”.
Пишет блаженный старец и так: “Куда приютиться, к кому прибегнуть, где укрыться?”. И отвечает: “во Христе, да во Кресте”.

Однако там, где старец хочет сообщить высокие истины христианские, он не допускает ни рифм, ни уменьшительных, ласкательных выражений. “Ярко светит Солнце правды Христос Бог наш чрез Новый Завет, пророков и Апостолов в церквах, а паче во святых обителях монашествующих, и в нас, в чистой сове­сти, если отверсты ум и сердце верою, любовию и смирением”. Убеждая сестру в необходимости с разумом нести свое послу­шание, старец, серьезно раздумывая, пишет: “А послушание тогда ценно и спасительно, когда природа до крайности изнемогает, и человек носит словно язвы на теле, и вкушает, словно тайну смер­ти, и это — сораспятие Христу”. “Со святою любовию христианскою никакая добродетель не сравняется”, — износит крот­кий старец из своего богатого внутреннего опыта.

И опять убедительно звучит его отеческое слово, когда он объясняет смысл скорбей, опять незаурядно свидетельствует об этом его внутренний опыт: “В том и важность и достоинство, — пишет он, — премудрость и драгоценность спасения вечного, что оно труд­но: больно ведь хорошо Царство-то Небесное и блаженство в нем в бесконечные веки”.

Рассуждая по поводу светской музыки, Иван Иванович пишет твердо, даже строго: “Да приведется в строй­ность одушевленный орган человека — дух, душа и тело, и да в умерщ­вленном телеси воспоеши Господеви победное воспевание, яко в стройном тимпане”. Но любящее сердце старца не выдерживает, и он пишет в последних строчках: “Поспешайте к Богу-то поискреннее”. Или: “Незабытчив Господь благого дела”.

Некоторые выражения в письмах Ивана Ивановича поражают своей неповторимостью, силой, необычайной свежестью и одновременно глубоким любовным смиренномудрием. “Богу-то сердечки нужны, — пишет он, заканчивая одно из своих писем. — Смотрите, как небо и земля изукрашены”. Иногда смиренный Иван Иванович так незаурядно выражает основы своей веры, что подобных выражений не найдется в письмах других подвижников: “Не сомневайтеся: пройдет, — убеждает старец свою печальную ученицу, говоря о ее скорби. — Скорбь эта вызовет на усердную молитву Господу Иисусу и Пречистой Его Матери — сердобольным Жалельникам павшего человечества”. Так можно было сказать только от глубокого опыта внутренней жизни, напечатленно­го в “молчании кроткого и терпеливого духа”.

Приведенные выписки с достаточной полнотой рисуют нам облик “великого раба Божия” Ивана Ивановича Троицкого, нашедшего в Церк­ви Христовой, в чистом и кротком монашеском житии живой и приснотекущий источник жизни вечной.

*   *   *

В те же примерно годы, что жил Иван Иванович, тайны духовной жизни изъясняются представителями русского старче­ства и совершенно иным образом, в иных выражениях, и стиль этих писем совершенно непохож на стиль писаний смиренного Ивана Ивановича и даже далек от него. Но удивительное дело! При очевидной разнице в манере, способе выражения основ жизни и веры Христос и Его святая Церковь в этих словах совершенно те же, что и в письмах кроткого старца, по слову Апостольскому, “Разделения же дарований суть, а тойжде Дух <…> и разделения действ суть, а тойжде есть Бог, действуяй вся во всех” (1 Кор 12:4,6). Мы разумеем здесь письма игумении Арсении, старицы Усть-Медведицкого монастыря, жившей во второй половине XIX века и скончавшейся во время паломничества в Саров в 1905 г. ⁵³.

Душа матушки очень высока. Она ищет идеалов во Христе, ни с чем иным не сопоставимых, поэтому ее взгляд на монашество очень строг: она всячески удерживает от вступления на этот путь без должного расположения. “Я всегда рада слышать, если в ком-нибудь открывается жела­ние к монашеской жизни”, — пишет она одной образованной интелли­гентной девушке. “Но при этом нужно знать, — продолжает мать Арсения, — какая причина заставляет избрать эту жизнь и какую цель имеет человек в этом избрании?”. “Стены монастыря, черная ряса, даже все внешние подвиги жизни монастырской ничего не значат без внутреннего подвига, ко­торый составляет цель жизни монашеской”, — пишет она дальше в том же письме. “Монастырская жизнь очень тяжела, — пишет матушка к своей близкой духовной дочери. — Она требует особенного призвания Божия, особенной душевной потребности жить высшими идеалами. Без этого она даже смысла не имеет”.

Подобную же мысль высказывает мать Арсения и в письме к В. И. П.: “Вы желали священства, монашества. Это хорошо. Но я боюсь, что в первых шагах вы увидете, что только место и платье переме­нили, а жизнь внутри и даже совне осталась та же. Надо отречение от себя, последование Слову Божию, под руководством и направле­нием духовного человека”. В начале этой переписки матушка пи­шет: “Не стремитесь так усиленно узнавать волю Божию в вашем деле, чтоб не принять за волю Божию горячность собственного сердца”. “Надо знать <…> что сердце наше так испорчено, — продолжает мать Арсения в письмах в В. И. П., — так помрачено грехом <…> что не только творить волю Божию или познать ее мы не можем, но даже действовать в нас и в нашей жизни мы не допускаем всесвятой воле Божией”. Так серьезны были взгляды матушки Арсении на жизнь ду­ховную, на жизнь под руководством.

Вместе с изложенными выше взглядами игумении Арсении на монашество мы находим в ее письмах неподражаемую веру в Христа Спасителя, неизобразимое по глубине поклонение Божественной Воле. “Боюсь сказать Господу всеведущему, — пишет она в одном из своих многочисленных писем к брату святителя Игнатия Петру Александровичу Брянчанинову, — чтоб Он дал мне то-то в тот час, то-то в другой. Боюсь проникнуть в волю Его спасающую и в ней избирать для себя полезное <…> боюсь искать в чем бы то ни было и даже люблю такое состояние беспомощное, оно производит страх в душе, который потрясает ее всю до глубины и она себя живо чув­ствует во власти Бога, волю Которого она постигнуть не дерзает”.

Дальше в тех же письмах пишет матушка свое исповедание: “Иисус есть Начало и Конец, есть Цель, есть всех человеческих желаний Край. Он есть Дверь, которою входит человек в жизнь духовную”. “Вы уже по опыту знаете, — продолжает мать Арсения свою переписку с Петром Александровичем, — какую силу находит душа в том исповедании, что в Господе, и в Нем Одном ее спасение, что Он Сам спасение ее”. “Постижение этого имени (Иисусова), как и Господа вочело­вечившегося, — пишет матушка в тех же письмах, — есть высшее откро­вение и оно дается душе в свое время, душе, усвоившей заповеди Евангельские”.

Рассказывая Петру Александровичу про свою беседу с близкими духовными своими и говоря о том, что они просили ее сказать им о спасении, матушка пишет: “Требование это вызвало мое любимое слово <…> что единое нужное, единое на потребу, единое, даю­щее спасение и жизнь духу, единая цель, к достижению которой стремятся все души и все духи Ангельские, — есть Господь”. Так всегда высока и едина была цель духовной жизни, которую ставила перед собой и своими духовными мать Арсения. Не всегда ее понимали даже люди духовного звания. Только перед близкими, в данном случае перед братом святителя Игнатия Брянчанинова, учение которого она полностью приняла, она открывала свои глубокие искания и помыслы.

“Я с Господом ничего не боюсь, — пишет матушка одной из своих близких. — Иду своей дорогой, впереди вижу или хочу видеть одну свою цель <…> цель, к какой стремишься”. И опять свое целокупное исповедание открывает она, мужемудренная монахиня, близкой для нее душе Петра Александровича Брянчанинова: “Надо все у себя отнять, чтоб уступить все ближнему, и тогда-то вместе с ближним душа обретет и Господа”.

Более обстоятельно разбирая последний вопрос, она пишет в одном из последующих писем Петру Александровичу в декабре 1881 года: “Много надо подвига любви к ближнему, много милосердия к недостаткам ближних и прощения их, чтоб смягчилось сердце. А во время молитвы, упования на силу Божию, нужна молитва за ближ­них, за весь мир, за «вся человеки», молитва о прощении грехов всех грешников, из них же первый есмь аз. Пройдет хлад и наступает безумная радость, которая волнует внутренние чувства и нарушает мир. Тогда-то потребно глубокое смирение, временное даже оставле­ние молитвы по недостоинству, служение самоотверженное ближним, делом или словом. И только в глубине смирения и самоуничиженного чувства кроется мир внутренний, при котором совершается молитва”.

Вот путь, все перипетии пути, по которому прошла душа ма­тушки Арсении. Этот путь — тот же опыт прочих старцев, в иных словах и выражениях определяющих правду и законы духовной жиз­ни. И правда здесь одна — смирение, которое названо у святых Отцев высокотворным, молитва с призыванием имени Господа Иисуса.

Желающий найдет много незаурядных слов о молитве Иисусовой и опытных переживаний в письменном наследии матушки Арсении, старицы по существу уже нашего века.

1987–1990

Публикация А. Беглова

Окончание. Начало см. № 3(17) за 1998 г.

• Вперёд >